С чем можно сравнить тревоги французов, британцев и американцев конца XVIII века?

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Бенедикт Андерсон. Призраки наций. Эссе 1986–2013. M.: Mamont press, 2026. Перевод с английского А. Гномова

С чем можно сравнить тревоги французов, британцев и американцев конца XVIII века? Комментарий к трем докладам

The American Historical Review, Vol. 106, No. 4 (Oct., 2001)

После Французской революции, которая лишь задним числом в силу некоего бессознательного esprit d’escalier стала «французской», национализм постепенно превратился в нормативную международную рамку. Господствующим он стал лишь с образованием Лиги Наций после Великой войны — почти через полтора века после триумфа Джорджа Вашингтона. Тем не менее с течением времени люди все лучше понимали, что им надлежит делать и какими они должны «выглядеть». Филиппинская революция против Испании в 1890-е годы опиралась на уже прочно устоявшиеся образцы национальности — образцы, которыми Освободитель не был благословлен. Но даже ее великий герой, Хосе Рисаль — частью испанского, тагальского, китайского, а возможно и японского происхождения, — писал свои поразительные националистические романы по-испански, а не на своем родном языке, тагальском, отчасти потому, что хотел быть прочитанным в Испании. И ему понадобилось почти десятилетие, чтобы отказаться от образа Испании как равнодушной, жестокой Матери.

С этой точки зрения примерно 150 лет, прошедших между американской Декларацией независимости и образованием Лиги Наций, следует считать и как период упорной оборонительной позиционной войны со стороны раннего врага национализма — Легитимности, замечательно понимаемой как противоположность строчной легитимности национализма.

Если взять, к примеру, Декларацию независимости, восемнадцать из ее двадцати трех параграфов (один из которых содержит девять подпараграфов, каждый из которых начинается со слова «За») открываются обвинительным словом «Он», и лишь два — словом «Мы». Враг — Георг III, король Великобритании, но не англичан и не «британцев» Линды Колли, которые на самом деле нигде прямо не упоминаются. Не возникает ни малейшего ощущения, что этот язык всего лишь тактическая уловка, призванная завоевать симпатии в метрополии, — так, как в наше время аргентинцы могли тактически обличать «войну Тэтчер на Мальвинах» перед британскими журналистами левых взглядов. Восемнадцать заклинательных «Он» в тексте Томаса Джефферсона говорят нам о двух простых вещах. Первое: писать о трансатлантическом кризисе 1770-х годов в категориях конфликта двух наций — значит отчасти впадать в анахронизм, а потому неясность относительно того, кем были американцы или британцы, была не просто «идентитарным вопросом», знакомым нам сегодня, но была глубоко связана с трясиной меняющихся представлений о верноподданничестве. Георг III был монархом многих территорий в Европе, Америке, Карибском бассейне, Африке и Азии, и верность, которую он требовал, была верностью его личности, но отнюдь не какой-то функции «представителя» нации. (Даже сегодня многие патриотически настроенные австралийцы чувствуют лояльность к Елизавете II, но ничуть — к Тони Блэру или Великобритании.) То обстоятельство, что дед Георга III Георг I почти не знал английского, а его отец Георг II — ненамного больше, никого особенно не беспокоило. В самом деле, Ганноверский дом не удосужился переименовать себя в Виндзорский вплоть до середины Великой войны!

Осталось незамеченным в должной мере то, что наибольшая часть неевропейских империй Европы (не говоря уже о внутриевропейских, таких как Австро-Венгрия) была создана под знаком Легитимности. Это справедливо в отношении Британии, Испании, Португалии, Германии, Австро-Венгрии и России. Нидерланды приобрели «Нидерландскую Ост-Индию» в тот же момент, когда впервые обрели монархию (1815). Франция могла бы показаться исключением, однако великие «французские» экспансии в Индии, Северной Америке и Карибском бассейне происходили при Старом режиме. Французский Алжир, Камбоджа, Вьетнам, Гвинея, Сенегал, Берег Слоновой Кости и Джибути — всё это были проекты КарлаX, Луи-Филиппа и Луи-Наполеона. Завоевания 1880–1905 годов — главным образом в Африке — представляли собой логичное продолжение того, что было достигнуто прежде под знаком Легитимности.

Своеобразие Высокой Монархии (Империи в классическом смысле) состояло в том, что она не имела постоянных границ: они могли полностью рухнуть и даже исчезнуть (Королевство Польское или Бургундия) или же расширяться, казалось бы, без предела. Она не нуждалась в постоянной столице. (Самый могущественный правитель ранней Европы шестнадцатого века, Карл V, был в разъездах почти всю свою жизнь.) Лишь довольно поздно «великие» монархи стали восприниматься как простые «представители» национальных или этнических групп. Вот почему Виктория без всякого смущения состояла в родстве с каждым правящим домом Европы, почему Виттельсбахи правили в Афинах и Мюнхене, Гогенцоллерны — в Бухаресте и Берлине, Габсбурги — в Вене и Мадриде, Бурбоны — в Мадриде и Париже и так далее. Романовы были царями Всея Руси, Габсбурги и Бурбоны — королями (Всех) Испаний, включавших Неаполь, Филиппины и Кубу, Ганноверы со времен Виктории — императрицами/императорами Индии, а также королевами/королями Великобритании. Именно это «отсутствие» вершинной национальности и делало возможной имперскую верноподданность. И сколь величественным это казалось! Монархи представляли собой особую породу. Вступая в брак в прежние времена, их королевы приносили в приданом обширные территории, народы, промыслы и стратегические крепости. Они по праву были известны своей неблагодарностью, однако почитали себя ответственными лишь перед единственной высшей властью — той, что на Небесах.

С этой точки зрения мы можем видеть, что погубило великие европейские империи — начиная с испанской в начале девятнадцатого века, — это медленный упадок самой Легитимности. Монарху вовсе не нужно было быть расистом, чтобы управлять империей, ведь его семья стояла выше любой другой. Но для того чтобы постмонархический (в серьезном смысле слова) режим создавал, расширял или удерживал империю от имени нации, расизм был абсолютно необходим. Наконец, когда эти монархии исчезли, они исчезли по-настоящему — фьють, так сказать. Сегодня можно с болью говорить о геноциде, но не о династициде и тем более не об империциде. Даже регицид отдает чем-то архаичным.

Но, пожалуй, этим запахом он не отдавал вплоть до Екатеринбурга 1918 года — как раз когда Лига Наций примеряла свое праздничное платье. Уж точно не в семнадцатом веке в Англии и не в позднем восемнадцатом во Франции. Казнь «божественного монарха» — публичная, а не в результате дворцового убийства — повсеместно воспринималась как нечто совершенно из ряда вон выходящее: либо преступное, либо героическое. Ничто не демонстрирует это нагляднее, чем нелепые рыдания в целом здравомыслящего Эдмунда Бёрка над смертью безнадежно пустой Марии-Антуанетты (явного предшественника столь же нелепых рыданий слишком многих британских интеллектуалов над «принцессой Ди»). Но кто был вправе вынести приговор Монарху? Казнь во имя чего? И кроме того: коль скоро он или она были казнены, считалось, что эта династия пресеклась окончательно. Чтобы быть замещенной чем/кем? Кое-что любопытное обнаруживается уже в языке Декларации независимости. Здесь «королевское мы» знаменательно и осторожно вытеснено другим «мы» — Мы, Народ. (Но, если бы Георг III попал в руки Вашингтона, можно ли представить себе, что его судили бы и казнили?)

Гильотинирование Луи Бурбона 21 января 1793 года, по велению Национального собрания, избранного на основе всеобщего мужского избирательного права (которого Соединенным Штатам предстояло ждать еще полтора века), отчетливо знаменует поворотный момент, когда божественная монархия и национальное государство разминулись на движущихся эскалаторах человеческой истории. До этого акта юристы, публицисты и интеллектуалы могли говорить о «нации» Франции с некоторой légèreté — это не имело особого значения и оставляло простор для всяческих двусмысленностей. Но обезглавить короля (пусть он и его предки на протяжении веков отправляли на плаху сотни и тысячи простых смертных) означало нанести огромный политический и идеологический удар по системе социального и религиозного устроения, господствовавшей в Европе на протяжении столетий. Оправдать это можно было лишь новым суверенным «Мы», перед лицом которого бывший монарх представал просто еще одним — провинившимся, изменническим — французом.

Новый Суверен неизбежно должен был обладать характером, отличным от характера своего предшественника. Это различие обнаруживалось и в казнях. Монарх мог отправлять людей на смерть, нежась с любовницей или охотясь на оленей. Он был неподвластен законам, посредством которых его слуги исполняли его смертные приговоры. Он мог быть «легким», если ему того хотелось, — ведь за его спиной стоял Бог. Но национальное «Мы», гильотинировавшее Луи Бурбона, не могло быть «легким», поскольку его легитимность исходила не от Бога, а от некоего самопорожденного Блага.

Благость Нации была новой и примечательной идеей, возникшей вопреки обилию свидетельств противного. Часть такого рода свидетельств наглядно представлена в статье Дэвида А. Белла «Невыносимая легкость бытия французом». Если французские интеллектуалы, политики и публицисты тревожились о легкомыслии, декадансе, распутстве, эгоизме, поверхностности и отсутствии патриотизма у своих соотечественников (и все это нельзя было целиком отнести на счет примера и влияния монарха, аристократии и прелатов) — и одновременно поддерживали нового гильотинирующего Суверена, — было бы ошибкой усматривать в этом кажущемся противоречии непоследовательность или апорию.

Нация была первым в истории политическим образованием, для которого Будущее являлось сущностным основанием. Двигаясь вперед сквозь «пустое, однородное время» Вальтера Беньямина, оно не держало курс на Судный день и знало, что ему нет места ни в Раю, ни в Аду. Поэтому оно думало — и продолжает думать — о будущих французах и будущих американцах, которые в своем неисчислимом множестве выстраиваются в Чистилище в ожидании входа на национальную территорию. Эти призрачные французы и американцы, не отягощенные никакими преступлениями, легкомыслием и прочими грехами, — именно перед ними ныне живущие граждане предстают как бы на моральном суде и именно к их меркам добродетели им предлагается склониться. Они понимаются как гарантия того, что, сколь бы ужасающими ни были поведение и нравы «реально существующих» французов и американцев, Мы, Народ — в трансцендентном смысле и в смысле руссоистской Общей воли — всегда Благ. Можно даже зайти столь далеко, чтобы задаться вопросом: не требует ли эта возвышенная Благость изрядной доли тревоги и неудовлетворенности нынешним состоянием нации? В этом смысле Франция 1780–1790-х годов не кажется столь уж отличной от сегодняшних Соединенных Штатов, которые — в зависимости от наблюдателя — можно видеть кишащими городскими бандитами и насильниками, торговцами наркотиками и наркоманами, продажными политиками, мошенниками на социальных пособиях, фашистскими «Минитменами», сомнительными адвокатами, алчными страховыми компаниями, бездарными генералами, невыносимыми подростками, расхитителями природных ресурсов, нытиками-этническими меньшинствами, корпоративными психопатами и так далее и тому подобное — и все это ничуть не подрывает твердой убежденности в том, что Америка — каким-то образом — Благая.