Лагерный ботаник верхом на козле

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Алиса Кусти. Dendrarium. Пять садов заключенного Дегтярева. М.: Эксмо, 2026

Итак, здесь пахнет весной — ждем пуночек. В исходе месяца я начинаю строить, пока в Реболде, небольшую пять на четыре аршина (всего) теплицу. Это от того, что нет больше стекол. Когда летом приедет профессор Иван Владимирович Палибин, я запрошу у него санкцию на большую теплицу на Зеленых озерах и тогда уж музыка пойдет не та!.. Семян у меня много, а за лето 1928 года на Зеленых озерах вышли кедры и пихты: сибирский и кавказская. Кедр первый вышел на берегу «Сусквеганны», то есть там, где Вы соорудили каркас вигвама, и который гордо стоит там и будет оборудован мною с наименованием «Вигвама Квазинда». Участок, где он стоит, между обеими бухтами, останется нетронутым, пока я на Зеленых озерах. Далее я завещаю преемникам хранить его неприкосновенно, и, кроме дороги по берегу, ничто не должно нарушать величия молчаливой Природы, отражающей «Фэр Уэст» — Далекий Запад!

Это фрагмент из письма, которое ботаник Владимир Дегтярев написал 2 марта 1929 года своему другу Сергею Шибанову по прозвищу Квазинд (в честь персонажа поэмы Генри Уодсфорта Лонгфелло «Песнь о Гайавате»). По этому насыщенному отсылками к североамериканским реалиям фрагменту трудно догадаться, что на момент написания письма Дегтярев был заключенным Соловецкого лагеря особого назначения, а Шибанов находился в ссылке под Сургутом, куда его отправили после Соловков. В 1927 году Дегтярев по поручению лагерного начальства организовал питомник для экспериментов по акклиматизации растений. Вскоре туда попал и Шибанов, арестованный в апреле 1926 года за участие в «нелегальной организации» — скаутском движении. Когда Дегтярев и Шибанов познакомились, первому было сорок два года, а второму — двадцать. Несмотря на разницу в возрасте, они быстро стали друзьями: их сблизил общий интерес к природе и коренным жителям Северной Америки. 

Как рассказывает Алиса Кусти, на след Дегтярева она вышла совершенно случайно. Еще будучи журналисткой «Новой газеты» [признана властями РФ иностранным агентом], она написала материал о преследовании скаутов в СССР. Среди архивных документов ей попалась биография Владимира Дегтярева, заключенного-ботаника, создавшего дендрарий в лагере. Эта история показалась Кусти настолько невероятной, что она решила побольше узнать о жизни и работе Дегтярева. Результатом многолетних поисков стала книга «Dendrarium. Пять садов заключенного Дегтярева», балансирующая на грани журналистского расследования и документального романа. Как часто бывает с книгами подобного гибридного жанра, история самого Дегтярева переплетается здесь с историей поисков сведений о нем. Вместо того чтобы в духе традиционной биографии рассказывать о жизни своего героя от рождения до смерти, Кусти предлагает читателям вместе с ней направиться по его следам. 

Кусти начала с того, что просто ввела имя Дегтярева в поисковике и сразу нашла несколько свидетельств людей, знавших его на Соловках. Художник Владимир Зотов описывает Дегтярева как человека среднего роста в «пламенно-красной блузе» и «белой фетровой шляпе с широкими полями», чьи «стремительные фразы сопровождаются всевозможными восклицаниями на русском, испанском, английском и французском языках. Все это делает его речь настолько оживленной, что люди чинного склада не в силах ее выносить. Они считают человека в пламенной рубахе несносным болтуном, чудаком, фантазером и, наконец, просто сумасшедшим». Дмитрий Сергеевич Лихачев вспоминает, что Дегтярев был «великим чудаком», который «отказывался ходить в [Соловецкий] Кремль пешком. Ему дали козла. Всю дорогу до Кремля (когда ему нужно было туда явиться) он вел козла, но перед Никольскими воротами садился на него верхом и, въезжая, выхватывал из-за раструбов своих перчаток пропуск для предъявления часовому». О поездках Дегтярева на козле со слов других заключенных пишет и Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГе». Солженицын, правда, неодобрительно отзывается о дендрарии Дегтярева и указывает, что потраченные на его сооружение деньги было бы разумнее потратить на питание рабочих лесоповала. Наконец, друг Дегтярева Владимир Зотов рассказывает, что тот однажды заказал у лагерного портного ковбойскую рубашку из ярко-красной ткани. Этот факт привлек внимание начальства, и, хотя в действиях Дегтярева не было ничего преступного, его вызвал к себе следователь. Между ними состоялся такой разговор: 

Следователь: Вы заказывали эту рубашку?

Дегтярев: Да, я.

Следователь: Кто же носит красные рубашки?

Дегтярев: Я буду носить.

Следователь: А для чего именно красную?

Дегтярев: Во-первых, мне нравится. Во-вторых, чтобы каждый дурак мог за версту меня узнать. И в-третьих, в первый раз слышу, что кому-то не нравится красный цвет!

Зотов заканчивает воспоминания о Дегтяреве рассуждением: «Его стремления и поступки были своеобразны, жизненный путь — исключителен. Он выделялся ярким пятном… Ни одной вполне достоверной даты. Ничего из рассказанного им не было записано под свежим впечатлением. Не были заданы вопросы, которые помогли бы полнее узнать события его жизни и лучше его самого». Точнее о Дегтяреве не скажет никто, замечает Кусти. Чем глубже она погружалась в историю заключенного-ботаника, тем менее реальным казался его образ. «Осколки воспоминаний формировали странный калейдоскоп, причудливый переливающийся узор. Они были ослепительно яркими, но упрямо не складывались в единую картину». Некоторые собеседники, с которыми Кусти делилась своими находками, даже предполагали, что Дегтярева никогда не существовало, что он «плод лагерной фантазии, выдумка, фантом». Хотя сама Кусти не сомневалась в реальности своего героя, она начала понимать, что воспоминания знакомых Дегтярева не приближают ее к разгадке. Поэтому она решила изменить метод: «перестать искать свидетельства людей и довериться растениям». 

Как выяснила Кусти, еще в середине 1980-х годов по следам Дегтярева пошла заведующая Ботаническим садом Соловецкого музея-заповедника Татьяна Фокина, узнавшая его историю от историка советской науки Симона Шноля. С помощью карты, нарисованной по памяти Владимиром Зотовым, она нашла дендрарий Дегтярева на Соловках. Оказалось, что некоторые из посаженных Дегтяревым и Шибановым растений «прижились, акклиматизировались, пережили лагерь, заключенных и надзирателей». Дендрарий располагался на Зеленом острове, в трех часах пути от Соловецкого монастыря. Из архивных документов Фокина узнала, что место для дендрария выбрал профессор ботаники Иван Палибин, находившийся на свободе и помогавший Дегтяреву. В беседе с Кусти Фокина предположила, что Палибин «хотел спасти Дегтярева, который прежде сотрудничал с Ботаническим садом Академии наук», оградив его от лагерного режима. «Владимир Николаевич был совершенно несносным человеком для лагерной администрации, — продолжает Фокина, — делал то, что хотел, много знал и рассказывал другим. И совершенно ничего не боялся».

Встреча с Татьяной Фокиной — лишь первая из череды случайных и запланированных встреч, из которых складывается исследование-расследование Кусти. Когда из базы данных «Жертвы политического террора в СССР» авторка узнала, что Дегтярев был расстрелян в октябре 1938 года в Казахстане по приговору тройки НКВД, она через знакомых вышла на местную журналистку и активистку Жанну Байтейлову. Благодаря помощи Байтейловой Кусти получила доступ к следственному делу Дегтярева, хранящемуся в архиве Комитета национальной безопасности Республики Казахстан. Среди документов оказалась подробная автобиография Дегтярева, рассказывающая о его предках, юношеском увлечении индейцами, литературных интересах и многочисленных путешествиях. Дело в том, что в 1909 году Дегтярев был назначен сборщиком растений и семян для Императорского ботанического сада. В течение следующих пяти лет он побывал в Японии, США, Южной Америке (именно этот регион был его основной целью), Северо-Западной Африке, Испании и Италии. Кусти не пересказывает биографию Дегтярева, а фрагмент за фрагментом вводит ее в повествование, позволяя герою самому рассказать о своих приключениях. Вот, например, запись Дегтярева о посещении Италии, где он оказался в 1914 году по пути в Россию: 

Миновал Италию, где все же нашлась возможность заглянуть не только в популярный «неаполитанский музей» и профланировать по улицам, современникам Плинию Старшему, в Помпеях, заглянув в Viridarium Дома Веттиев «Casa dei Vettii», что мне, как садоводу, конечно, импонировало, и, запасаясь на память цветными копиями фресок дома Амуров (Casa degli Amorini Dorati), но вовсе не собираясь «умирать» после прекрасного вида на Неаполитанский залив — о чем итальянцы выражаются: «Увидь Неаполь и умри», то есть тогда можешь умереть, ибо больше ничего красивого не увидишь на земле: «Vedi Napoli e poi muori». 

Параллельно Кусти рассказывает о собственных перемещениях. В мае 2021 года она переехала из России в Грузию. О причинах отъезда в книге говорится осторожно, но достаточно конкретно, чтобы у читателей не осталось сомнений в том, что он был вынужденным: «Моя собственная история ставила передо мной непростые вопросы — надо было понять, как жить дальше. Сейчас, когда я перечитываю свои дневниковые записи того времени, мне сложно во всех деталях вспомнить, каким было мое состояние тогда, в последние дни перед отъездом. В этих записках много тревоги и страха. Да, страха — я боялась. Несвободы. Я уехала, не попрощавшись». С этого момента повествование раздваивается. Параллельно фрагментам автобиографии Дегтярева идет рассказ о жизни Кусти в Грузии. Она напрямую не сравнивает свой опыт с опытом героя, но между двумя линиями повествования все же устанавливается связь. Летом 2021 года Кусти переехала из Тбилиси в Батуми и поселилась в доме Казима, сотрудника питомника Батумского ботанического сада. Она начала ходить в сад и наблюдать за растениями. Постепенно, пишет Кусти, «ботанический сад стал для меня тем, чем когда-то был Петербург, где я родилась и прожила четверть века. Мне часто снятся его аллеи, я помню каждый поворот его улиц. Я научилась различать растения — много раз прочитывая таблички и проходя по саду, я повторяла их названия, как имена друзей, и расстраивалась, когда ошибалась». Под влиянием этих прогулок она начинает рассуждать о параллелях между тем, как эмигранты интегрируются в новую среду, и тем, как растения адаптируются к новым климатическим условиям. С одной стороны, растительные метафоры дают язык для непрямого разговора об эмиграции, а с другой — опосредованно связывают Кусти с историей жизни Дегтярева, который на Соловках как раз наблюдал за акклиматизацией растений. Другая нить протягивается через биографию Дегтярева, который оказался в Батуми в начале сентября 1914 года и некоторое время работал там на цитрусовых плантациях, прежде чем отправиться в Тифлис и стать сотрудником Тифлисского ботанического сада. 

Период Первой мировой войны, революции и Гражданской войны Дегтярев описывает в своей автобиографии довольно скупо. Наиболее развернутый фрагмент посвящен событиям августа 1918 года, когда Дегтярев помог трем красноармейцам переправить лошадей через реку у Туапсе под огнем белых. И это несмотря на то, что за час до этого другие красноармейцы намеревались расстрелять его. (Дегтярев был дворянином, а политикой, если верить автобиографии, никогда не интересовался.) В 1922 году Дегтярев вернулся к отцу в полуразрушенный революцией и Гражданской войной Петроград, который скоро станет Ленинградом. Там он сразу взялся за дело и устроил на пустыре рядом с домом сад, используя знания, полученные им в Японии в 1910 году. Но управдом не оценил методов Дегтярева и обвинил его в устройстве свалки. Дело дошло до суда, который, как ни странно, встал на сторону садовода-энтузиаста. Вероятно, Дегтяреву помогла хвалебная заметка о его японском саде, незадолго до этого опубликованная в «Красной газете». 

Но спокойная жизнь Дегтярева продолжалась недолго. Уже в феврале 1925 года его арестовали по сфабрикованному делу о «заговоре против Советской власти» и приговорили к десяти годам лагерного заключения. Так Дегтярев и попал на Соловки, где мы встретили его в начале нашей истории. Уже находясь в заключении, Дегтярев был арестован повторно в связи с так называемым «Делом сорока». Летом 1929 года начальство Соловков узнало о том, что группа заключенных планирует разоружить охрану и совершить побег из лагеря. Последовали аресты, которые затронули и Дегтярева. Он не участвовал в организации побега, но знал о нем, а потому в глазах лагерного начальства тоже подлежал наказанию. По итогам дела 36 обвиняемых приговорили к расстрелу, а еще 15 человек, в том числе и Дегтярев, получили высшую меру наказания с заменой на 10 лет лагерей. 

Только в тот момент, когда Кусти рассказывает о втором сроке Дегтярева, в тексте появляется его первое фото. Появляется как будто между делом, на фотокопии протокола допроса из архива ФСБ по Архангельской области. На двух черно-белых фотографиях (профиль и анфас, как и положено по инструкции) мы видим мужчину средних лет с темными волосами и дугообразными усами, одетого в арестантский бушлат. Вид у него усталый и безразличный. Совершенно типичное для следственного дела фото в контексте книги производит по-настоящему остраняющий эффект. Опираясь на воспоминания, автобиографию и разрозненные документы мы, вслед за Кусти, к этому времени уже как будто неплохо изучили жизнь Дегтярева. Но внезапное появление фото напоминает, насколько фрагментарно наше знание об этом человеке, чьего лица мы до сих пор не видели. А тот факт, что фотография была сделана не работником фотоателье и не другом Дегтярева, а сотрудником ОГПУ, намекает на связь между государственным насилием и документированием человеческой жизни. 

На последнее обстоятельство указывает и сама Кусти. Рассуждая о странной неуловимости Дегтярева, она замечает, что два наиболее подробно задокументированных периода его жизни — это школа и Соловецкий лагерь. О происходившем с Дегтяревым в промежутке между окончанием школы и попаданием в лагерь мы знаем главным образом из его автобиографии, надиктованной по запросу Кольской научно-исследовательской базы Академии наук СССР, куда он устроился после досрочного освобождения из лагеря и высылки в Северный край. Не будь этой внешней необходимости, Дегтярев наверняка не составил бы столь подробного отчета о своих путешествиях, а значит, остался бы неизвестен для истории, ускользнул бы от нее, как пишет Кусти. 

Но Дегтяреву не удалось ускользнуть от истории ни в прямом, ни в переносном смысле. Второе и последнее его фото, которое встречается в книге, сделано в 1938 году во время следствия по очередному сфабрикованному делу, на этот раз о «шпионаже в пользу Германии». За прошедшие с прошлого ареста девять лет Дегтярев заметно постарел, на лбу появились глубокие морщины, волосы поредели. На момент ареста, как следует из материалов дела, Дегтярев работал научным сотрудником госзаповедника в Алматы. Выдвинутые против него обвинения были совершенно фантастическими, что типично для времен Большого террора. Следователь утверждал, что Дегтярев еще в 1924 году был завербован французской разведкой для сбора информации о запасах и массивах леса в Ленинградской области, а спустя десять лет — перевербован уже немецкой разведкой. Итог ожидаемый: 12 октября 1938 года тройка НКВД приговорила Дегтярева к расстрелу, а на следующий день приговор привели в исполнение на полигоне «Жаналык» в Алматинской области. 

Жизнь Дегтярева подошла к концу, но не книга о нем. В заключительной главе Кусти рассказывает о том, как она, отчаявшись найти следы научных трудов Дегтярева, вдруг получила ответ от Полярно-альпийского ботанического сада-института им. Н. А. Аврорина. Из официального отчета следовало, что в коллекции сада-института содержится шесть видов растений, семена которых передал Дегтярев. Как выяснилось, сборы Дегтярева стали частью масштабного исследовательского проекта, который институт проводил на протяжении 64 лет: ученые «наблюдали за тем, как растения из высокогорий Евразии переживают акклиматизацию на Крайнем Севере». «На первый взгляд, — пишет Кусти, — это нежные цветы, но они совсем не так просты, как кажется». Среди них, например, есть Minuartia circassica или минуарция черкесская. Это небольшие белые цветы с тонкими стеблями и зеленовато-серыми мелкими листьями. Несмотря на свой вовсе не внушительный вид, минуарция «приспособлена к каменистым, малоплодородным почвам и сильным перепадам температур. Растет в альпийских лугах и на крутых склонах, где другие растения не могут закрепиться». Здесь можно было бы провести параллель с самим Дегтяревым, увлеченным ботаником, создавшим дендрарий на Соловках в самом, казалось бы, не приспособленном для этого месте. Но Кусти тактично уклоняется от этой возможности, позволяя читателям самим решить, насколько уместна и плодотворна такая параллель. 

Однако и это еще не все. Я уже писал, что история поисков Кусти — это еще и история встреч и общения с самыми разными людьми, помогавшими ей восстановить историю Дегтярева. Выше я упомянул двух из них: Татьяну Фокину, в середине 1980-х годов отыскавшую на Соловках остатки дендрария Дегтярева, и Жанну Байтейлову, благодаря которой Кусти ознакомилась со следственным делом Дегтярева. Но это далеко не полный список. Историк Кристина Буйнова поместила южноамериканское путешествие Дегтярева в контекст эпохи; Гурам, хозяин дома, в котором Кусти жила в Батуми, рассказал о выращивании мандаринов и местном Ботаническом саде; активистка «Последнего адреса» Женя Кулакова посетила два последних места жительства Дегтярева в Петербурге и попыталась найти следы его японского сада (безуспешно); куратор мероприятий Музея истории ГУЛАГа (ныне уже закрытого) Егор Татаренко помог организовать в Саду памяти музея перформанс, посвященный биографии Дегтярева; исследовательница Алена Сханова прочесала петербургские архивы и библиотеки в поисках информации о Дегтяреве; Марина Соколова, дальняя родственница Дегтярева, поделилась своими сведениями о семейной истории; мезоамериканист Александр Сафронов помог разобраться в истории и культуре Центральной Америки, интересовавшей Дегтярева. Наконец, были многочисленные исследователи, на чьи работы опиралась Кусти, и знакомые, с которыми она делилась своими открытиями и затруднениями. В традиционном академическом исследовании все они были бы упомянуты в примечаниях и благодарностях (в лучшем случае). Кусти же делает рассказ о своем взаимодействии с этими людьми частью основного текста книги. Это, конечно, сознательное авторское решение. Как пишет Кусти, «в этом и заключается особенность исследовательской работы: мы никогда не работаем в одиночестве — опираемся на труд тех, кто пришел до нас, и передаем свои открытия тем, кто придет после». 

Так что в ее книге можно выделить и третий — кроме истории Дегтярева и истории поиска сведений о нем — уровень повествования: рассказ о том, как вокруг истории эксцентричного ботаника, помимо своей воли вовлеченного в круговорот катастрофических событий, сложилось целое сообщество людей. Многие из них никогда не виделись в жизни и даже не знали о существовании друг друга. Но тем не менее они оказались объединены общей целью. Как признает Кусти в эпилоге, в полной мере достигнуть этой цели не удалось. Ее герой так и «остался загадкой. Как и некоторые из его поступков, определившие дальнейшую судьбу, — решение вернуться из Латинской Америки в Петроград или остаться в лагере со своим садом». «Дегтярев ускользнул, растворился, приняв очертания мифического странника». Но вместе с тем он «пророс памятью, оставив в вечное наследство рассказанные внимательному слушателю истории. Переданные от одного человека к другому, такие нестерпимо яркие, что их не удается забыть». А это уже немало. Ведь, как учил нас Вальтер Беньямин, рассказывающий историю не просто делится сведениями, но устанавливает связь с окружающими людьми, делясь собственным или поведанным опытом. Мимолетное, но реальное чувство общности, возникающее из акта рассказывания, — это, пожалуй, главный итог долгих поисков Кусти и главное содержание ее книги.