«Конца войны не видно, виден только конец Германии»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Бертольт Брехт. Эмигрантские дневники. 1938–1955. М.: Individuum, 2026. Перевод с немецкого Зои Бороздиновой. Содержание

1

В августе 1941 года Бертольт Брехт, незадолго до этого прибывший в Лос-Анджелес из Владивостока, начал писать стихотворение в память о своих погибших друзьях. Оно осталось незаконченным:

Где Беньямин, критик?
Где Варшавер, радиоведущий?
Где Штеффин, учительница?

Беньямин похоронен на испанской границе.
Варшавер похоронен в Голландии.
Штеффин похоронена в Москве.

Я еду по Лос-Анджелесу мимо стапелей, на которых
собирают бомбардировщики.

Литературный критик и философ Вальтер Беньямин принял смертельную дозу морфия в ночь с 26 на 27 сентября 1940 года в местечке Портбоу на франко-испанской границе после того, как пограничники отказались пропустить группу немецких беженцев, с которой он шел. Журналист Франк Варшавер покончил с собой в Нардене (Нидерланды) 18 мая 1940 года спустя четыре дня после капитуляции нидерландской армии. Актриса и писательница Маргарет Штеффин, которая по первоначальному плану должна была поехать в США вместе с Брехтом и его семьей, скончалась от обострения туберкулеза в Москве 4 июня 1941 года. Прямо или косвенно виновником смерти всех этих людей оказался нацизм. Сначала он вытеснил их из Германии, а потом загнал в ловушки в разных частях Европы. Неудивительно, что в последней строчке брехтовского стихотворения упоминаются бомбардировщики. Как пишет литературовед Эрдмут Вицисла в книге «Беньямин и Брехт — история дружбы» (2004), «заводские постройки, мимо которых проезжает лирический герой, названы не случайно. Они показывают, что для отпора террору, жертвами которого стали Беньямин, Варшавер и Штеффин, нужны бомбы. Лаконичное, безнадежное звучание финальной строки заставляет все же усомниться в том, что бомбы смогут справиться с террором».

Незаконченное стихотворение Брехта примечательно не только амбивалентностью последней строчки и отчужденным тоном, с которым лирический герой перечисляет ушедших друзей. Оно построено на противопоставлении Европы, где погибли и похоронены Беньямин, Варшавер и Штеффин, и Лос-Анджелеса (и США в целом), где нашел убежище лирический герой. Об идущей за океаном войне на Западном побережье напоминают только строящиеся бомбардировщики, да и те пока не угрожают Германии (США вступят во Вторую мировую войну только в декабре 1941 года). Даже если достроенные бомбардировщики полетят бомбить немецкие города и армии, сидеть в них будут американские пилоты, а не эмигранты-антифашисты. Возможно, безнадежность, которую Вицисла отмечает в последней строчке стихотворения, связана не столько с неуверенностью в способности бомб победить террор, сколько с растерянностью лирического героя, одновременно вовлеченного в войну в Европе и неспособного повлиять на ее ход. И хотя перед нами лирическое стихотворение, не будет большим преувеличением сказать, что так же чувствовали себя и многие другие немецкие эмигранты, оказавшиеся тогда в США.

Но Брехт не был бы Брехтом, если бы принял отчужденность и растерянность как данность вместо того, чтобы попытаться преодолеть их. Все годы эмиграции Брехт размышлял о том, какой вклад в борьбу с фашизмом могут внести интеллектуалы и культурные работники в ситуации, когда все решают численность армии и промышленные мощности, а сама идея «культуры» была дискредитирована. Об этом свидетельствуют его «Эмигрантские дневники», недавно переведенные на русский (в оригинале издание озаглавлено Arbeitsjournal, или «Рабочий журнал»; дальше я буду использовать именно это название). Этот гибридный по жанру текст, представляющий собой нечто среднее между собственно дневником и творческой лабораторией, охватывает период с 1938 по 1955 год. За это время Брехт сменил пять стран (Дания, Швеция, Финляндия, США, Швейцария), пока в октябре 1948 года наконец не вернулся в Германию. Находясь в эмиграции, он внимательно следил за происходящим в Германии, а после начала Второй мировой войны — за продвижением войск Оси в разных частях света и действиями антигитлеровской коалиции. Удаленность от эпицентра событий ставила Брехта в непривычное положение пассивного наблюдателя, но одновременно давала ему возможность занять критическую дистанцию по отношению к происходящему. Помимо воли самого Брехта принцип дистанцирования, легший в основу теории эпического театра, стал еще и определяющим фактором его интеллектуальной биографии.

2

1938 год, когда Брехт начал вести свой журнал, был трудным временем для немецкой антифашистской эмиграции и для Брехта лично. Редакторы английского издания «Журнала» перечисляют основные события: в марте Германия аннексировала Австрию, в апреле на фоне кризиса Народного фронта социалист Леон Блюм во второй раз ушел с поста французского премьера, а в октябре Германия с согласия Франции и Великобритании заняла Судетскую область в Чехословакии. В СССР к тому времени уже более года шла новая волна террора, затронувшая в этот раз как немецких эмигрантов, так и советских друзей Брехта. В советской и немецкой коммунистической печати продолжалась кампания против так называемого формализма, фактически — против любых художественных экспериментов, не согласующихся с программой социалистического реализма.

Брехт наблюдал за происходящим с безопасной дистанции. Если беспартийные немецкие интеллектуалы, а также либералы и социал-демократы после 1933 года преимущественно перебрались во Францию, а коммунисты — в СССР, то Брехт поселился в Дании, в деревне Сковсбостранд. Конечно, Брехт не находился в полной изоляции. У него в Сковсбостранде гостили друзья (в том числе упомянутый Беньямин), а сам он ездил в Лондон, Париж, Москву и Нью-Йорк. Наконец, Брехт вместе с Леоном Фейхтвангером и Вилли Бределем редактировал немецкоязычный эмигрантский журнал Das Wort («Слово»), издававшийся с 1936 по 1939 год. И все же наличие периферийной домашней базы позволяло Брехту сохранять относительную творческую и политическую независимость, что стало особенно важным с началом Большого террора и антиформалистской кампании.

Примерно в одно время с травлей «формалистов» в СССР в немецкой антифашистской печати шла полемика об экспрессионизме и реализме, тон в которой задавали, с одной стороны, философ и литературовед Георг Лукач, а с другой — философ Эрнст Блох и композитор Ганс Эйслер. Лукач представлял в этом споре «ортодоксальную» сторону и пользовался поддержкой Москвы. Он утверждал, что немецкий экспрессионизм и другие модернистские течения фетишизируют кажущуюся иррациональность современной жизни вместо того, чтобы осмыслять ее, и потому оказываются на стороне сил реакции, тоже прославляющих иррациональность. Вместо этого Лукач призывал писателей ориентироваться на реализм XIX века, стремившийся изображать социальную реальность во всей ее тотальности. Брехт не участвовал в споре напрямую: он написал несколько эссе с критикой идей Лукача, но не смог опубликовать их. В этих эссе, а также в записях из журнала он обвиняет Лукача в фетишизации литературных приемов XIX века и доказывает, что прежние художественные формы уже не работают в эпоху монополистического капитализма: «повествовательная форма бальзака, толстого и т. д. разбилась о „бездушные“ комплексы фактов, угольные шахты, деньги и т. д. и никакие увещевания профессоров не склеят их обратно». Но даже если бы Брехт смог опубликовать свои возражения, ему едва ли удалось бы выйти победителем из этого спора. Во второй половине 1930-х годов реставрационная тенденция в советской культурной политике окончательно взяла верх, и на повестке дня была «учеба у классиков», в том числе у упомянутых им Бальзака и Толстого.

Но скоро стало ясно, что критика в печати — далеко не самое страшное, что может ждать друзей и коллег Брехта. В январе 1939 года он пишет в журнале об аресте писателя и журналиста Михаила Кольцова (будет расстрелян 2 февраля следующего года), возглавлявшего Иностранную комиссию Союза писателей и выступавшего посредником между Москвой и европейскими писателями-антифашистами. К тому моменту Брехт уже знал об аресте Сергея Третьякова, переводившего брехтовские пьесы и стихи на русский и посвятившего ему очерк в книге «Люди одного костра» (1936). Позже выяснится, что Третьякова расстреляли еще 10 сентября 1937 года. В той же записи Брехт упоминает об актрисе Кароле Неер (арестована в 1936 году, умерла в тюрьме от брюшного тифа шесть лет спустя), режиссерке и актрисе Асе Лацис (с 1938 по 1948 год находилась в заключении и ссылке в Казахстане), режиссере и критике Бернарде Райхе (арестован в 1941 году и находился в заключении до 1949 года), венгерском коммунисте Беле Куне (расстрелян 29 августа 1938 года) и Всеволоде Мейерхольде (арестован 20 июня 1939 года и расстрелян 2 февраля следующего года). За несколько лет Брехт лишился почти всех своих московских контактов, а интернациональное интеллектуальное сообщество, частью которого он был, перестало существовать.

Несмотря на то что Брехт всегда был осторожен в своих записях, опасаясь, что они могут попасть в чужие руки, известия о репрессиях в СССР все же заставили его высказаться о происходящем. В январе 1939 года он так характеризует ситуацию в стране: «литература и искусство выглядят дерьмово, политическая теория сдохла, есть что‑то вроде тощего, бескровного пролетарского гуманизма, насаждаемого чиновниками». Сразу после этого Брехт приводит выдержки из статьи с изложением сталинской теории государства, согласно которой «отмирание государства происходит в результате его всестороннего укрепления», а «социалистическое государство необходимо для того, чтобы привить массам новую социалистическую трудовую дисциплину». Брехт не комментирует эти положения, но по общему тону записи и по тому, что он называет размышления советских теоретиков о демократии пустыми фразами, можно догадаться, что сталинская политика не вызывает у него особого энтузиазма.

Еще большим испытанием для Брехта, как и для других западных антифашистов, стал договор о ненападении между СССР и Германией и последующий раздел Польши. Находясь на марксистских позициях, Брехт рассматривает войну Германии против Франции, Великобритании и их союзников как империалистический конфликт. Если бы СССР вступил в войну на стороне западных держав, рассуждает Брехт в записи от 7 сентября 1939 года, он пошел бы по пути европейских социал-демократических партий в начале Первой мировой войны, поддержавших свои правительства вместо того, чтобы призвать к классовой солидарности. Вместе с тем Брехт отдает себе отчет, что решение советского руководства продиктовано главным образом практическими соображениями (нежеланием в одиночку столкнуться с Гитлером в Польше) и имеет катастрофические последствия для коммунистического и рабочего движения по всему миру. Он обращает внимание на то, что Москва для оправдания своих действий обращается к националистической риторике «освобождения братских народов». Комментируя официальные советские коммюнике, Брехт замечает, что их «текст как будто отредактирован гитлером».

Столь же противоречивыми представляются Брехту и последствия советского вторжения в Финляндию. С одной стороны, успех Красной армии может привести к «освобождению финского пролетариата из-под власти его буржуазии». С другой — в этом конкретном случае «социалистические цели вторичны по отношению к военным и полностью им подчинены»: по-видимому, Брехт намекает на желание советского руководства отодвинуть границу от Ленинграда и обезопасить город от нападения. Кроме того, в ситуации оборонительной войны финский пролетариат с большей вероятностью встанет на сторону финской буржуазии. Получается, что военная агрессия СССР не приближает, а отдаляет победу пролетариата в Финляндии.

В своем анализе начавшейся войны Брехт постоянно обращает внимание на неполное совпадение между интересами противостоящих Гитлеру держав и интересами международного рабочего движения. Рассуждая в начале 1940 года о возможных сценариях будущего, он отмечает, что если СССР вступит в войну на сторону союзников, то это поспособствует укреплению правящих классов во Франции и Великобритании. В случае победы союзников Германию будет ждать не пролетарская революция, а установление «нормальной» капиталистической системы, зависимой от западных держав. Если же СССР поддержит формирование народных фронтов, то это «[поставит] под угрозу военные действия» — насколько можно судить, Брехт имеет в виду, что коалиции левых сил во Франции и других противостоящих Гитлеру странах могут отказаться от поддержки военных инициатив, посчитав, что те противоречат интересам рабочего класса.

Стремительное вторжение Вермахта в Нидерланды, Бельгию, Люксембург и Францию в мае — июне 1940 года внесло большие коррективы в прогнозы Брехта. 8 июня 1940 года, когда сопротивление франко-британских войск и их союзников в основном уже было сломлено, он записывает в журнале: «скорость качественно меняет характер военных действий. немецкий блицкриг свел на нет все расчеты, поскольку заранее продуманные шаги делаются с такой скоростью, что их последствия становятся непредсказуемыми». А уже 14 июня, в день, когда немецкие войска без боя вошли в Париж, в журнале появляется вырезанная из газеты фотография солдат Вермахта, марширующих через Триумфальную арку. Фотография не имеет подписи — комментарии в таких случаях излишни. 20 июня 1940 года Брехт подводит итог французской кампании: «французские генералы заканчивают войну так же неудачно, неэффективно и вероломно, как ее начали французские политики. а англия! иуда был предан! но как страдают народы!».

Но страдали от происходящего не только абстрактно понятые народы, но и конкретные друзья Брехта, бежавшие во Францию после прихода Гитлера к власти. Беньямин вместе с сестрой Дорой покинул Париж накануне вступления в него немецких войск, но не сумел выбраться из Франции и покончил с собой в пограничном Портбоу. Лион Фейхтвангер, вместе с Брехтом редактировавший к тому времени уже закрытый журнал Das Wort, был дважды интернирован в 1940 году, но в итоге все же выбрался из Европы и добрался до США. Альфред Деблин, которого Брехт знал еще по Берлину 1920-х годов, сумел отплыть в Лос-Анджелес из Лиссабона, но двое его сыновей остались в Европе: Вольфганг, как выяснилось только в конце войны, покончил с собой еще в июне 1940 года, а Клаус не успел на рейс в США и провел большую часть войны во Франции.

Триумфальный марш Гитлера по Европе серьезно осложнил положение и самого Брехта. Еще весной 1939 года он вместе с женой, актрисой Хеленой Вайгель, и детьми перебрался из Дании в Швецию из-за угрозы немецкого вторжения. Но и там они долго не задержались. Нападение Германии на соседнюю Данию и Норвегию заставило Брехта с семьей бежать в Финляндию. Понимая, насколько опасно оставаться в Европе, Брехт уже некоторое время пытался оформить въездные визы в США для себя, своей семьи и своей сотрудницы и по совместительству любовницы Маргарет Штеффин. К тому моменту, как они получили визы, отплыть в США прямиком из Финляндии было уже невозможно. Беглецы отправились в долгий путь через весь СССР во Владивосток, чтобы уже оттуда плыть в США. Во время остановки в Москве в мае 1941 года у Штеффин обострился туберкулез, и Брехту пришлось оставить ее. Брехт с семьей добрался до Владивостока 13 июня, за девять дней до начала операции «Барбаросса». 21 июля они сошли на берег в Лос-Анджелесе. В тот же день люфтваффе совершили первый массированный налет на Москву.

3

Брехт с семьей обосновался в Санта-Монике рядом с Лос-Анджелесом, где в годы войны сложилось большое эмигрантское сообщество. Среди тех, кто поселился в городе и его окрестностях, были Томас и Генрих Манны, Альфред Деблин, Лион Фейхтвангер, Эрих Мария Ремарк, Ханс Эйслер, Арнольд Шенберг и Фриц Ланг. В Южной Калифорнии немецкоязычных культурных работников привлекала главным образом близость к Голливуду. Несмотря на пренебрежительное отношение к популярной американской культуре, они рассчитывали найти работу в киноиндустрии и поправить свое финансовое положение. По этому пути пошел и Брехт, но особенно не преуспел. По подсчетам историка Жана-Мишеля Пальмье, за семь лет жизни в США он приложил руку примерно к 50 (!) различным проектам, большинство из которых так и остались нереализованными. Из законченных проектов наиболее примечателен фильм Фрица Ланга о чехословацком сопротивлении «Палачи тоже умирают» (1942), над сценарием которого работал Брехт, и пьеса «Видения Симоны Машар», написанная совместно с Фейхтвангером. Но и эти проекты оказались не вполне удачными: идеи Брехта не нашли понимания у Ланга и второго сценариста Джона Вексли, а его имя оказалось вычеркнуто из титров, что привело к судебному разбирательству; совместная работа Брехта с Фейхтвангером шла более гладко, но в США «Видения Симоны Машар» так и не были поставлены, и Фейхтвангер в итоге написал отдельный роман на основе сюжета пьесы.

Основной причиной неудач было несовпадение между взглядами Брехта на искусство и требованиями Голливуда. Режиссеру, видевшему главную задачу театра и кино в том, чтобы вырабатывать у зрителей критическое отношение к социальной реальности, приходилось работать на «культурную индустрию», как позже назовут этот феномен Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер, тоже оказавшиеся в годы войны в США. Неудивительно, что из этого сотрудничества ничего толком не вышло. В своих записях Брехт не жалеет желчи для описания американской киноиндустрии и называет ее «центром мировой наркоторговли», где не действуют законы «психологии, вероятности, здравого смысла, экономики, морали», а единственным критерием успеха является прибыль.

Особенно невыносимым положение Брехта делало то, что вся эта гонка за прибылью происходила в то же самое время, когда в Европе шла крупнейшая в истории война. 9 августа 1941 года, спустя всего несколько недель после прибытия в США, Брехт записывает: «в 15 000 километрах отсюда, наискосок через всю европу, день и ночь идет кровавая бойня, в которой решаются наши судьбы и которая лишь слабым эхом откликается на рынке искусства». Жалобы Брехта на Голливуд перемежаются с сообщениями о ситуации на Восточном фронте. С началом войны в журнале все чаще появляются вырезанные из газет заметки и фотографии, составляющие своего рода контрапункт к описанию жизни в Калифорнии, этой «ярмарке беззаботности», как охарактеризовал ее однажды Брехт. Так, в записи от 31 декабря 1941 года он сообщает о новогодней вечеринке, на которой среди прочих присутствовали Фейхтвангер и Ремарк, а сразу под ней помещает фотографию парада на Красной площади. Без лишних слов ясно, где, по мнению Брехта, происходят по-настоящему важные события.

Не имея возможности напрямую повлиять на происходящее, немецкие эмигранты много спорили о причинах успеха Гитлера и ответственности немецкого общества за развязанную им войну. Брехт в соответствии с марксистским подходом доказывал, что нельзя абстрактно рассуждать об ответственности немцев за войну, поскольку главным ее бенефициаром является крупная немецкая буржуазия, которая изначально и поддержала Гитлера. При этом Брехт признавал, что немецкий рабочий класс не только не пытается остановить развязанную буржуазией войну, но и поддерживает немецкую военную машину своим бесперебойным трудом. Такое поведение рабочих он связывал с политическими и социально-экономическими обстоятельствами: с одной стороны, нацисты уничтожили демократические институты и профсоюзы, сделав невозможной эффективную самоорганизацию трудящихся, с другой — загрузив предприятия военными заказами, они решили проблемы безработицы и склонили на свою сторону симпатии пролетариата.

Иначе думал Томас Манн, которого Брехт часто упоминает в своих записях. Вечером 1 августа 1943 года группа немецких интеллектуалов, в которую входили Брехт и Манн, составила обращение к недавно созданному в СССР объединению «Свободная Германия». В числе прочего это обращение содержало такую формулировку: «Мы также считаем необходимым указать на очевидное различие между гитлеровским режимом и связанными с ним слоями, с одной стороны, и немецким народом — с другой». Как указывает Брехт, на следующий день Манн позвонил Фейхтвангеру, тоже участвовавшему в составлении обращения, и сообщил, что отзывает свою подпись. После размышлений Манн пришел к выводу, что такое «патриотическое заявление» будет воспринято как «удар в спину союзников». Он также добавил, что у союзников есть полное право карать Германию «в течение десяти или двадцати лет» (все цитаты взяты из журнала Брехта, который, видимо, пересказывает услышанное от Фейхтвангера). Брехт в ответ на это саркастично заметил: «на мгновение даже я задумался, как „немецкий народ“ сможет оправдаться за то, что он стерпел не только зверства гитлеровского режима, но и романы г-на манна, причем во втором случае им не грозили 20–30 дивизий ss».

Несмотря на весь сарказм, Брехт хорошо понимал, что чем дольше продолжается война, тем сложнее становится отстаивать тезис о нетождественности Гитлера и Германии. Поэтому он внимательно следил за происходящим внутри страны и надеялся, что победы союзников и ослабление режима приведут к выступлениям рабочих, аналогичным тем, что начались в Германии в конце Первой мировой войны и привели к Ноябрьской революции. Когда в августе 1943 года до Брехта доходят сведения о забастовках в Милане и Берлине, он записывает в журнале: «на мгновение поля сражений, театры военных действий и географические рельефы европы кажутся населенными. есть люди в милане и гамбурге…» По логике Брехта выходит, что восстание должно отчасти реабилитировать немецких рабочих и показать всему миру, что и внутри Германии есть силы, готовые бороться с Гитлером.

Упоминание Гамбурга в последней записи неслучайно. Поскольку Гамбург был одновременно крупным портом и промышленным центром, он стал одной из главных целей союзной авиации. Летом 1943 года британские и американские ВВС совершили серию налетов на город, в результате которых погибло более 30 тысяч человек (по некоторым подсчетам — до 43 тысяч), а некоторые районы оказались полностью разрушены. В сентябре 1943 года Брехт вклеил в журнал фотографию нескольких кварталов Гамбурга, сделанную из самолета, на которой хорошо виден масштаб разрушений. Как и многие газетные вырезки в журнале, этот снимок не имеет подписи. Но в качестве комментария к нему можно взять запись, сделанную в августе 1943 года: «конца войны не видно, виден только конец германии».

4

Вопреки надеждам Брехта, масштабного выступления немецких рабочих так и не произошло. Гитлеровский режим был уничтожен не пролетарской революцией, а ударами союзных армий. Можно представить, с какими сложными чувствами Брехт и другие левые эмигранты встретили известие о подписании акта о безоговорочной капитуляции Германии. Гитлер был сокрушен, но эмигранты не могли записать эту победу на свой счет. Да и вряд ли люди, даже в изгнании сохранявшие тесную связь с Германией, могли считать себя «победителями» в ситуации, когда миллионы их соотечественников погибли, а большая часть страны была разрушена. «мы, те, кто не разделил бы победу гитлера, разделяем его поражение», — записал Брехт 3 августа 1945 года.

Брехт и Хелена Вайгель вернулись в Берлин в конце октября 1948 года. Спустя три года после окончания войны город только начинал оправляться от ее последствий, повсюду были развалины, население голодало. 23 октября, на следующий день после возвращения, Брехт записывает в журнале: «я иду по разрушенной вильгельмштрассе к рейхсканцелярии. выкурить там сигару, так сказать. несколько рабочих и трюммерфрау [букв. „женщины руин“ — так в послевоенные годы называли женщин, расчищавших улицы от остатков разбомбленных домов]. развалины производят на меня меньшее впечатление, чем мысль о том, что пришлось пережить людям во время разрушения города».

Брехт селится в советской оккупационной зоне и почти сразу начинает работать над постановкой «Мамаши Кураж» с Вайгель в главной роли для Deutsches Theater. Он прослушивает молодых актеров и вызывает из Мюнхена своего давнего коллегу Эриха Энгеля, в годы войны остававшегося в Германии. Брехт фиксирует ход работы в журнале. В пьесу, написанную им в соавторстве с Маргарет Штеффин в 1938–1939 годах, вносятся изменения, придающие ей более «эпический» (в брехтовском понимании этого слова) характер. Премьера «Мамаши Кураж» проходит 11 января 1949 года. Пьеса имеет огромный успех. Но еще за два дня до этого ее играют в закрытом режиме для членов профсоюзов и учащихся партийной школы. Брехт называет эту первую постановку «настоящей премьерой», поскольку на ней присутствуют рабочие, то есть аудитория, на которую он в первую очередь ориентируется. Он с удовлетворением отмечает, что рабочие хорошо приняли пьесу и «после окончания спектакля забыли, что надо вскочить и броситься в гардероб». 17 января Брехт вместе с Энгелем отправился в партшколу для обсуждения «Мамаши Кураж» и был приятно удивлен уровнем дискуссии: по его словам, студенты не только указали на технические ошибки постановщиков, но и подвергли критике некоторых персонажей, сочтя их слишком карикатурными.

После пятнадцати лет эмиграции Брехт получил возможность не только жить в родной стране, но и взаимодействовать с рабочей аудиторией. Последнее обстоятельство очень важно, ведь в теории эпического театра, разрабатываемой им в 1920–1940-е годы, основное внимание уделяется как раз диалогу с публикой. Брехтовский эффект отчуждения или остранения (Verfremdungseffekt) призван разрушить стену, отделяющую актеров от зрителей, сделать последних равноправными участниками действия, подтолкнуть их к критическому осмыслению увиденного. А затем с учетом извлеченных уроков зрители должны уже переосмыслить собственную социальную и историческую ситуацию. Пьесы Брехта, как часто отмечалось, носят педагогический характер. Но аудитория эпического театра должна не усвоить набор готовых идей (в этом случае мы имеем дело с обычной пропагандой), а освоить сам навык критического мышления, научиться постигать все явления исторически, видеть их причины и следствия. У этого проекта есть очевидное политическое измерение, ведь именно такое мышление, согласно Брехту, и требуется новому социалистическому человеку.

С учетом этого становится понятным решение Брехта обосноваться именно в Восточной Германии. Несмотря на все проблемы советского проекта, он все равно считал его способным победить капитализм и совершить прыжок из царства необходимости в царство свободы. Брехт с одобрением встретил многие инициативы нового немецкого правительства — например, перераспределение земли и облегчение доступа к образованию для представителей рабочего класса. После посещения рабфака в Лейпциге в январе 1949 года он записывает в журнале: «образ университета изменился даже физиогномически! сюда не только разрешили войти новому классу, но и фактически выдворили старый, так что новые ученики оказываются среди себе подобных и не могут быть унижены до статуса однокурсников». Происходящее в те годы в ГДР можно было рассматривать как двойную революцию: не только экономика переводилась на социалистические рельсы, но также строилась новая культурно-образовательная система, призванная воспитать будущих строителей коммунизма. И Брехт явно видел себя важным участником этой второй, культурной революции.

Впрочем, энтузиазм по поводу проводимых преобразований не мешал Брехту замечать внутренние противоречия ГДР. 17 июня 1953 года, спустя три месяца после смерти Сталина (о которой в журнале не сказано ни слова), берлинские рабочие вышли на демонстрацию против повышения норм выработки. Аналогичные акции прошли и в других городах Восточной Германии. Выступление, в котором, по некоторым подсчетам, участвовали около миллиона человек, было подавлено советской армией и полицией ГДР. Реагируя на эти события в своем журнале, Брехт замечает, что «17 июня остраняет все существование», то есть заставляет по-иному взглянуть на ситуацию в стране. Сам факт выступления рабочих он трактует как доказательство того, что пролетариат находится на подъеме. При этом Брехт называет действия рабочих стихийными, критикует их за отсутствие организации и заявляет, что «их лозунги запутаны и вялы, навязаны классовым врагом». Он пишет, что увидел пролетариат «снова во власти классового врага», явно отсылая к ситуации в Германии времен Второй мировой войны, когда рабочие поддерживали гитлеровский режим или, по крайней мере, открыто не выступали против него. В то же время, продолжает Брехт, в лице восставшего пролетариата «[я] увидел и единственную силу, способную с [классовым врагом] справиться». Если следовать логике Брехта, то получается, что немецкий рабочий класс уже обладает достаточной силой, но еще не имеет необходимого самосознания и поэтому оказывается легкой добычей для буржуазной идеологии. Поэтому на основании негативного по своей сути события (подавления рабочего выступления правительством, которое, как предполагается, должно защищать интересы рабочих) он делает позитивный вывод о перспективах рабочего движения в Германии. Примечательно, что Брехт либо из-за самоцензуры, либо по каким-то иным причинам не упоминает ни о жертвах среди восставших, ни о том деморализующем эффекте, который события 17 июня произвели на немецкий рабочий класс и жителей ГДР в целом.

Позиция Брехта очень уязвима для критики, особенно с учетом того, в каком направлении в дальнейшем развивались ГДР и СССР. Но справедливости ради стоит сказать, что сам Брехт, скончавшийся 14 августа 1956 года, не застал ни подавления Венгерской революции (1956), ни строительства Берлинской стены (1961), ни вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию (1968), ни пика могущества Штази. Как следует из его записей, он видел многие проблемы восточногерманского и советского режимов, но считал, что они смогут преодолеть их и построить такой мир, в котором не будет места эксплуатации и фашизму. Тот факт, что эти конкретные режимы не оправдали надежд Брехта, едва ли дискредитирует сами его политические взгляды, сформированные катастрофами первой половины XX века.

Но даже вне зависимости от того, разделяем мы взгляды Брехта или нет, нам всем есть чему поучиться у него. Я говорю об умении трезво мыслить даже в самые тяжелые времена, анализировать внутренние противоречия политических режимов и обществ и, конечно, рассматривать все явления исторически, то есть помнить о способности человека менять условия своего существования и меняться самому. Если читать «Рабочий журнал» с подобной установкой, то из документа давно минувшей эпохи он превращается в источник актуального опыта, которым мы можем воспользоваться в нашей собственной исторической ситуации. Брехт, всегда ценивший практическое знание, наверняка одобрил бы такой подход.