Конь беседовал с редиской: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сергей Беляков. Николай Заболоцкий. Разрушение мифа. М.: Редакция Елены Шубиной, 2026. Содержание. Фрагмент

Основная идея новой и в этот раз небольшой книжки Сергея Белякова очевидна из названия: не было никаких двух Заболоцких, «Заболоцкого Безумного Волка» и «Заболоцкого Некрасивой Девочки», отделенных друг от друга пропастью сталинских лагерей. Спору нет, лагеря ни для кого бесследно не проходят, однако разглядеть внутреннюю непрерывность в творческом пути Николая Алексеевича можно, и позднее его творчество нуждается не в оправданиях, а в новом прочтении. 

При малом объеме биографии она пестрит разнообразием деталей и написана с завидной легкостью. Подробный рассказ о провинциальной среде, из которой вышел Заболоцкий, позволяет значительно расширить культурный контекст, влиявший на его становление и не сводившийся к общению с обэриутами, а потому и отказ от их радикализма, и переход в статус советского классика нельзя считать результатом одного лишь насильственного внешнего воздействия. Автор отказывается видеть в послелагерном Заболоцком только сломленного поэта и показывает связь между его возвращением в литературу и новым признанием с ранним периодом. В частности, вполне убедительным кажется аргумент, согласно которому натурфилософия ранних авангардных поэм коренных изменений не претерпела и дожила до более спокойных времен в более сдержанном и уравновешенном, но нисколько не упрощенном виде. Впрочем, фанатской апологетики этой философии от Белякова ждать не стоит, для него вся ее дикость вполне очевидна, как и то, что большим ее знатоком и ценителем Николай Алексеевич не был и кормил в своих стихотворениях птиц ядовитыми мохнатыми гусеницами.

«Заболоцкий ни в чем не отступил от своих идей, просто он стал разъяснять их более понятным языком, и менее оригинальным, конечно. Раньше у него волк воспитывал из растения собачку. Старик объяснял философию собаке. Конь беседовал с редиской и укропом. Конечно, это было намного интереснее, чем „блестящий вал турбины“. Заболоцкий как будто сомкнулся с обычной для советской литературы тех лет темой — покорением природы.

Вряд ли современный читатель согласится с поэтом. Человеческий разум не столько воспитывает, сколько убивает, уничтожает природу. Истребляет диких животных, вырубает леса, осушает болота, спускает отравленные сточные воды в реки. Даже в мировом океане нет спасения от микропластика. Гигантские кучи мусора образуют целые острова. Морские котики и дельфины запутываются в сетях и погибают. Громадные пятна разлившейся нефти и мазута убивают множество морских животных».

Анджей Иконников-Галицкий. В тихом омуте нэпа. СПб.: Азбука, 2026. Содержание

Период нэпа, особенно если держать в уме, что было после него, воспринимается как период относительной интеллектуальной, политической, а главное —экономической свободы для жителей молодого советского государства, только пришедших в себя после потрясений Гражданской войны. 

Как водится, во времена расширенных возможностей себя во всей красе проявляют всевозможные аферисты, авантюристы и менее ловкие деятели — попросту говоря, бандиты. Массовая культурная память неизменно любит таких героев и окутывает их ореолом то романтическим, то и вовсе героическим. 

Писатель и историк Анджей Иконников-Галицкий предлагает взглянуть на темную сторону нэпа глазами обывателя, которому довелось жить в эту недолгую, но яркую эпоху. Рядового гражданина ждало мало хорошего и много плохого: коррупция и растраты, союз преступников и милиции, врачи-убийцы и продажные судьи, грабежи и сопутствующее насилие. Нашлось место даже старой доброй расчлененке:

«В один не очень-то прекрасный день 1924 года пассажиры „тройки“, собиравшиеся выходить на конечной остановке, обратили внимание на довольно-таки объемистый бесхозный пакет, сиротливо лежащий в уголке вагона. Заинтригованная кондукторша подошла, взяла пакет в руки — и, вскрикнув, уронила его на грязный пол. Сквозь оберточную бумагу и рогожу явственно проступали пятна крови. Высунувшись в окошко, кондукторша отчаянно засвистела в свисток, на ее призыв поспешил постовой милиционер... Через полчаса в ближайшем отделении милиции пакет был вскрыт. В нем оказались ноги — да-да, человеческие ноги, отсеченные от туловища».    

Автор, впрочем, не занимается художественным сгущением красок и в своем увлекательном рассказе о всевозможных ужасах постреволюционной вольницы ссылается на документы, статистические сведения, газеты и прочие источники. Чтение в итоге вышло печальное, но крайне поучительное: после него становится немного понятнее, как советскому начальству удалось так легко и непринужденно организовать повсеместные поиски врагов народа, троцкистской сволочи и прочих японских шпионов — и не встретить особого сопротивления со стороны граждан.

Вирджиния Вулф, Джулия Стивен. Быть больным. Записки из комнат больных. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с английского Дины Батий. Содержание

Модернисты очень любили болеть и описывать состояния, сопутствующие болезням. Больше всех модернистов болеть любила Вирджиния Вулф, что нетрудно заметить по той же «Миссис Дэллоуэй», где болезнь заглавной героини дает первичный импульс к созданию всего текста, пронизанного соответствующим восприятием целого мира. 

В эссе «Быть больным» Вулф объясняет, почему ее так влечет к тому, что иного человека удручает, а то и ведет к преждевременной смерти. Для нее серьезной проблемой классической (в смысле «традиционной, привычной») литературы является сведение человека к разуму и полное игнорирование тела. Всякая тяжелая болезнь легко опровергает такой детерминизм: когда пациента охватывает лихорадка, он может заметить, что разум — штука крайне подвижная и всегда может тебя покинуть, в отличие от тела. Среди предшественников Вулф, уделивших внимание этому обстоятельству, она называет две симптоматичные для европейского модернизма фигуры: Томаса Де Квинси и, разумеется, Марселя Пруста. 

Совсем другого мнения придерживалась Джулия Стивен — икона прерафаэлитов и мать Вирджинии Вулф. Будучи натурой филантропической, она предпочитала не столько болеть, сколько заботиться о больных, ухаживать за ними. Потому и взгляд на явление болезни у нее совершенно другой, для нее это прежде всего опыт страдания, лишенного особых смыслов. Советами о том, как его облегчить, она делится в «Записках из комнат больных», составляющих вторую часть этого по-модернистски остроумного диптиха, выпущенного издательством «Ад Маргинем».

«Если пациентка умирает, сиделке следует учитывать, что, хоть в ее помощи могут все еще нуждаться, ей не следует находиться у смертного одра, если только ее не попросят остаться. Надо быть как можно меньше заметной. Если сиделка во всех отношениях правильно выполнила работу, все к ней будут обращаться за советом; но стоит вести себя очень тихо и воздерживаться от любых замечаний или предложений. Сиделке ни в коем случае нельзя пытаться закрыть глаза умершей или подвязать ей подбородок, пока не станет очевидно, что сами родственники не желают это делать.

Если же на нее ложатся эти последние обязанности, она должна выполнить их как можно тише и незаметнее».

Стюарт Кирш. Вовлеченная антропология: политика за пределами текста. СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2026. Перевод с английского Ольги Русаковой. Содержание

В XX веке благодаря стараниям антропологов граница между «цивилизованными людьми» и «дикарями» исчезла: и у тех и у этих обнаружились свои верования, обычаи и представления, которые — если антропологическим образом скосить глаза — оказывались в равной степени странными и искусственными. Правда, в результате этого исчезновения сама дисциплина оказалась в странном положении: с одной стороны, понимать и принимать культуру во всем ее многообразии — это политически прогрессивно, с другой — как с позиций прогресса относиться к культурному многообразию, когда оно приобретает форму, скажем, женского обрезания? Да и почему не радикализировать: разве колониальные практики угнетения не нуждаются в таком же понимании, как ритуальный каннибализм жителей Папуа-Новой Гвинеи?

Не вдаваясь в дилеммы культурного релятивизма, Стюарт Кирш концентрируется на демонстрации того, чем является прогрессивная — она же вовлеченная — антропология в действии. Вовлеченность подразумевает, что исследователь не является нейтральным наблюдателем и свободно парящим «познавателем» некоего сообщества, а адвокатирует и защищает его интересы — перед лицом атакующих властей и бизнеса. Автор разбирает конкретные кейсы — экологические проблемы, с которыми сталкиваются племена в той самой Папуа-Новой Гвинее, борьбу коренных народов за свои земельные права в Суринаме и Гайане, судебный процесс против рудника Голд-Ридж вблизи столицы Соломоновых островов, а также рассказывает об опыте работы консультантом, защищавшим на Маршалловых островах права людей, переселенных после облучения, полученного в результате испытаний ядерного оружия США. Кирш не только предъявляет чрезвычайно интересную фактуру, но и доходчиво показывает, с какими вызовами и противоречиями собственного статуса сталкивается вовлеченный антрополог. И несмотря на известную активистскую предвзятость, автор честно пытается ответить на вопрос, производит ли дисциплина в такой интерпретации «достаточно хорошую» этнографию и чем она может быть полезна не только в общественном, но и сугубо исследовательском измерении.

«В период с 1946 по 1958 год Соединенные Штаты испытали на Маршалловых островах шестьдесят семь единиц ядерного оружия. Самым мощным из этих испытаний было „Браво“ — устройство мощностью в десять мегатонн (в тысячу раз мощнее бомбы, взорванной над Хиросимой) было взорвано 1 марта 1954 года на атолле Бикини... Радиоактивные осадки после взрыва были отнесены ветром на восток, где через несколько часов достигли обитаемого атолла Ронгелап... Люди счищали порошок с пищи и употребляли ее; пили воду из цистерн с водой; дети, купавшиеся в лагуне, наносили порошок на волосы, как если бы это было мыло. Вскоре после этого 64 человека, находившиеся в тот день на Ронгелапе, начали страдать от последствий острого радиационного облучения: у них выпадали волосы, кожа была обожжена, их начало тошнить, и они страдали от жажды, которую не могла утолить вода».

Дмитрий Антонов, Людмила Сукина. Русское Средневековье. Люди, храмы и экономика спасения. М.: Слово/Slovo, 2026. Содержание

Историки-медиевисты и лекторы-просветители Дмитрий Антонов и Людмила Сукина выпустили в 2024 году в соавторстве с коллегой Михаилом Майзульсом книгу «Русское Средневековье. Мир идей», где излагали представления русских средневековых людей о том, как устроена жизнь земная и жизнь небесная. «Люди, храмы и экономика спасения» продолжают тот же рассказ несколько в иной перспективе, показывая, как эти самые представления определяли дела и поступки людей и сообществ. Если коротко, это книга о древнерусской религиозной жизни и религиозной культуре, при этом временные рамки «древнерусскости» тут крайне широки — от Крещения Руси до Петровских реформ.

Очень доступным, но при том не упрощенным образом авторы объясняют, как была устроена средневековая «сакральная инфраструктура» — т. е. как на уровне практик был налажен контакт с небесным миром. Центральную роль здесь играли несколько элементов: почитание икон и священных объектов, паломничества к святым местам, а также жизнь монастырей и храмов, прихожанами которых являлось все население. Самое любопытное, как отмечают авторы, — стойкость многих практик, которые пусть и в мутировавшем виде, но пережили не только Петра I, но и советский период нашей истории.

«По словам Олеария, крестьяне, в домах которых голштинскому посольству приходилось ночевать по пути из Нарвы в Москву, не позволяли иноземцам прикасаться к иконам, поворачиваться к ним спиной и ложиться на лавку ногами к образам. А после отъезда гостей они приглашали священника, чтобы освятить иконы и жилища. И если раньше иноземцам приходилось держать у себя дома православные иконы, так как в противном случае русские не желали иметь с ними никаких дел, то затем патриарх запретил вешать иконы в комнатах у „немцев“. Неудивительно, что иностранцев не пускали и в храмы. Августин Мейерберг рассказывал, как он с другими иноземцами пытался войти в церковь, чтобы помолиться чудотворной иконе Богоматери, „выросший на дереве“, но их не пустили внутрь. Если кто‑то все же оказывался в храме, его быстро выводили и выметали в церкви пол, чтобы очистить ее от „скверны“, которую якобы несут в себе иноземцы».