Где мой нос: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Тимур Бочаров. Право, или Ars boni et aequi. СПб.: Издательство ЕУСПб, 2026. Содержание

В замечательной серии «Азбука понятий» Издательства Европейского университета в Санкт-Петербурге есть книги послабее, а есть отличные — «Право» относится к последним, к ее немногочисленным недостаткам можно отнести чрезмерную краткость, вполне, впрочем, понятную; на многих моментах хочется остановиться подробнее.

Латинский заголовок «Искусство добра и справедливости» отсылает к главному «сюжету». Древние считали право искусством, тесно связанным с представлением о том, что есть справедливость; сейчас же оно ассоциируется со знанием законов, работой почти механической или даже алгоритмической — и несвязанной с моралью непосредственно. Последнее понимание, однако, несет в себе серьезные трудности. Представим, что в некой стране установился авторитарный режим, марионеточный парламент напринимал массу законов, противных людскому и божественному разумению, преступные судьи сажают по этим законам кого ни попадя — право ли это? Вопрос серьезный!

Бочаров убедительно показывает, что вне практик применения (т. е. вне социальных обстоятельств) права не существует, и понимать его как набор абстрактных норм довольно-таки абсурдно, поэтому разговор о том, что есть право, всегда цепляет за собой вопросы политического, этического, культурного и всякого иного свойства. Рассказ иллюстрируют многочисленные примеры и анекдоты, что делает общий посыл внятным даже для тех, кому лень улавливать юридические полутона.

«…утверждает Харт, даже в однозначном, на первый взгляд, требовании закона какая-то доля неопределенности всегда сохраняется. Харт называет эту неустранимую неопределенность „открытой текстурой“ права. Любые правовые понятия по Харту имеют свое „ядро“ (core) и „полутень“ (penumbra). Если отнесение того или иного случая к ядру обычно не вызывает споров, то область полутени оставляет простор для интерпретаций.

Наибольшую известность получил его пример с правилами входа в парк, которые запрещают доступ с использованием средства передвижения. Ядром понятия „средство передвижения“ будет автомобиль, автобус, мотоцикл, все это достаточно ясные и очевидные случаи. Однако распространяется ли это на велосипеды, аэропланы, роликовые коньки, детские игрушечные машинки? Здесь мы уже вступаем в область полутени».

Абрам Эфрос. Восстание зрителя. Профили. Очерки о художниках и театре. М.: Музей русского импрессионизма, Кучково поле Музеон, 2026. Содержание. Фрагмент

Имя Абрама Эфроса известно главным образом профессионалам — историкам искусства. Став известным как либеральный публицист еще в 1910-е, Эфрос в 1920–1930-е пал жертвой обвинений в формализме, был признан «представителем буржуазной реакции», чудом избежал репрессий, чтобы в 1940-е подвергнуться нападкам в качестве «идеолога художественного мещанства».

Как отмечает в предисловии составитель этой книги Анна Петрова, эти гонительные характеристики кажутся «абсурдным сардоническим цинизмом»: Эфрос был по убеждениям неореалист и, например, считал Сурикова великим художником, однако же преследовался за космополитизмом адептами сталинской неоклассики.

Между тем его тексты, безусловно, достойны, чтобы их открыла для себя широкая аудитория, — и, благодаря настоящему изданию, у нее есть все шансы. Дело не только в том, что по его текстам можно составить очень живое и пристрастное представление о российском искусстве до периода господства соцреализма, — присущая Эфросу манера письма на удивление современна. Несмотря на довольно-таки традиционнные вкусы критика, его рецензии дерзки, подвижны и по-хорошему злы — горячо рекомендуем в качестве пособия о том, как писать об искусстве.

«Ретроспективная выставка зачертила, несмотря на все свои пробелы, общую линию работы Жуковского и обнаружила две вещи, равно убийственные: во-первых, что не Бог весть каким, но все же художником он был лишь в ранние годы, когда у него хватало еще смирения и робости подходить к своему ремеслу просто и беспритязательно; во-вторых, что совсем не нужно утверждать, будто у него вдруг с палитрой что-то случилось и он сразу бесповоротно опал. Обычно это приурочивают к тому времени, когда Жуковский стал писать свои „интерьеры“, очень шикарные и очень противные. „Интерьеры“ — это уже заматерелая болезнь. Момент падения произошел не тогда, а много раньше, когда Жуковский стал применять этот самый „шик“ в своих пейзажах, стал фабрить, сурмить и румянить русскую природу. В этом самом виде она стала очень ходким товаром: уличная красавица, но за этот свой вид она отняла у художника чутье и меру — месть праведная и достойная!»

Му Ши-ин. Шанхайский фокстрот. СПб.: Издательство книжного магазина «Желтый двор», 2026. Перевод с китайского Виталия Андреева. Содержание

Китайский писатель Му Ши-Ин (1912–1940) прожил короткую, странную и весьма буйную жизнь. Выходец из состоятельной семьи, в юности он проникся идеями социалистической революции и дебютировал прозой о нелегкой судьбе пролетариата и деклассированных элементов. Вскоре, впрочем, увлекся совсем другими западными веяниями и совершил резкий разворот в сторону «буржуазного» модернизма. 

Начало Японо-китайской войны он встретил в статусе националиста, надежного попутчика Гоминьдана, затем выбрал участь коллаборанта, получив от оккупационных властей должность главного по пропаганде. За это, вероятно, и получил пулю от подпольщиков. В защиту писателя порой говорят, что на самом деле он был двойным агентом, однако документально эта версия никак не подтверждена.

Сборник рассказов «Шанхайский фокстрот» относится к довольно спокойному, но богатому на впечатления этапу писательской карьеры Му. В Шанхай «ревущие двадцатые» пришли с запозданием, но развернулись в полную мощь. Джаз, неон, табачный дым, обостренная чувственность, неодендизм — такова плоть и кровь малой прозы молодого и чрезвычайно энергичного писателя, где тесно сближаются любовь и смерть, восточное изящество и западная чрезмерность. 

«Танцуют: здесь столько людей, ярких нарядов, ароматного виски, смазливых девушек, теплых мелодий, и у всех и каждого на лицах улыбки, только они кажутся натянутыми.

Вдруг какой-то пьяница поскальзывается, и веселая компания разражается смехом. Он едва успевает подняться, как снова валится на пол. Вцепившись в чьи-то ноги, поднимает голову и спрашивает:

— Где мой нос?

Приятель помогает ему встать, а тот все кричит про нос.

Матрос слышит, как она смеется у него в объятиях.

— Не думал, что встречу тебя сегодня, я давно ищу такую девушку, как ты.

— Зачем тебе такая, как я?

— Мне нравится несчастное лицо, губы, зацелованные разными мужчинами, черные глаза, утомленный вид…»

Подробнее о Му Ши-Ине и его «Шанхайском фокстроте» читайте в интервью с переводчиком Виталием Андреевым.

Флориан Иллиес. Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с немецкого Михаила Рудницкого. Содержание. Фрагмент

Февраль 1933 года. Нобелевский лауреат Томас Манн и его супруга Катя собирают вещи в недолгую, как им кажется, поездку. Дом в Мюнхене они оставляют на сына Клауса и дочь Эрику — тоже, как и отец, блестящих писателей. Чемоданы пакует и Генрих Манн. В отличие от младшего брата, Генрих знает, что домой вернется не скоро, если вообще вернется: в прошлом месяце вчерашний маргинал Адольф Гитлер возглавил государство и явно замышляет что-то страшное, зверское. 

Генрих сомневается, что ему вообще удастся покинуть страну: из Прусской академии искусств его уже вышвырнули, о чем радостно сообщают боевые листки нацистов. У Томаса и Кати тоже на душе неспокойно: чувствительный Клаус страдает депрессией и то ли всерьез, то ли нет, но грозится покончить с собой. Как известно, тревожились супруги не напрасно. Впрочем, это случится уже потом, а пока что набирает ход роковой 1933-й и вот-вот загорится Рейхстаг. 

В этой книге Флориан Иллиес вновь обращается к формуле, сделавшей его международно любимым автором бестселлеров о Европе XX века и ее судьбах. Как и в «1913», он берет один год, ставший переломным для западной цивилизации, и восстанавливает его месяц за месяцем, предлагая прожить его через личные истории интеллектуалов той эпохи. На этот раз он, подобно центральному герою «Когда заходит солнце», ограничивает пространство действия курортом — французским Санари-сюр-Мером. Компанию Маннам здесь составляют Цвейг, Фейхтвангер, Хаксли и многие другие художники, раньше остальных разглядевшие страшные очертания грядущего мира. 

«В Геттингене, где он [сын Томаса Манна Голо] готовится к государственному экзамену на должность учителя, он то и дело просыпается среди ночи, потому что в кошмарах ему снова снятся те жуткие дни. „Будь я писателем, я бы, наверно, как-то переработал пережитое в литературу, но мне это невозможно, ненавистно даже“, — пишет он 4 марта Лизль Бауэр, сестре покойного, с которой познакомился на похоронах. И тут вдруг, внезапно, в его письмо, в сугубо личную драму вторгается внешний драматизм: „Сейчас, когда я это пишу, из репродуктора на рыночной площади ночную тьму разрывает лающий голос Гитлера, а вдобавок к нему всполохи костров и прожектора, словно уже побеждены и Польша, и Франция“».

Михаил Кречмар. Экспедиция. М.: Русский охотничий журнал, 2026. Содержание

В массовом сознании освоение Сибири и Дальнего Востока выглядит как череда спонтанных подвигов: сперва Ермак, вопреки воле царя, куда-то шел, потом Дежнев случайно наткнулся на пролив, потом Беринг доплыл до Америки и трагически там погиб. Но за этими расхожими сюжетами легко упустить реальный масштаб геополитического проекта, который стоил казне как приличная европейская война и навсегда изменил огромную часть нашего материка. Попытку показать эти исторические события во всей их полноте предпринял Михаил Кречмар в своей новой книге «Экспедиция». Важно подчеркнуть, что автор не академический историк, запертый в архивах, а полевой зоолог, охотовед и профессиональный путешественник, за сорок пять лет исходивший северные просторы вдоль и поперек, и потому он понимает и детально описывает жуткую логистику XVIII века совершенно иначе, чем многие кабинетные ученые. 

Кречмар выступает против того, что можно назвать «берингоцентризмом». Традиционно в учебниках все сводится к фигуре датчанина на русской службе и его плаванию к берегам Аляски, но автор настойчиво напоминает, что Вторая Камчатская экспедиция (она же Великая Северная) осуществлялась совокупностью сухопутных и морских отрядов: Двинско-Обский, Обско-Енисейский, Ленско-Енисейский, Ленско-Колымский и Академический отряды работали параллельно, нанося на карту тысячи километров побережья Ледовитого океана от Печоры до Анадыря. Это было первое в истории столь масштабное и системное геодезическое картирование.

Всем, кто интересуется этой темой, смело рекомендуем данное исследование с минимумом кинематографического романтизма и максимумом суровой реальности, в которой невероятными усилиями тысяч безвестных солдат, геодезистов и матросов создавалась привычная нам сегодня география России. 

«Каковы же были окончательные планы Адмиралтейств-коллегии относительно Экспедиции? Первой и главной задачей капитан-командору Берингу и капитану Чирикову вменялось построить в Охотске или на Камчатке, „еде найдется удобнее“, два судна, пакетботы, идти „по предложению и мнению Профессора (де ла Кройера. — Прим. авт.) и по их общему разсуждению не разлучаясь, для обыскания Американских берегов, дабы они всеконечно известны были“. Предполагалось достичь этих берегов напротив Камчатки, затем пройти на север, до тех мест, где они подходят к Чукотскому носу (и здесь определенно ссылались на сведения майора Павлуцкого), после чего идти на юг по карте де Лиля, от 45° широты до испанских владений в Мексике; по их достижении „на оных (владениях) побывать и разведать подлинно, какие на них народы и как-то место называют, и подлинно ль те берега Американские“, потом следовать вдоль них „сколько время и возможность допустит, по своему размотрению, дабы к Камчатским берегам могли по тамошнему климату возвратиться; и в том у него (Беринга) руки не связываются, дабы оной вояж учинился не безплодной, как и первой“; на обратном пути осматривать встречающиеся земли и острова „и содержать себя во всякой опасности, чтоб не впасть в какия (иностранные. — Прим. авт.) руки и не показать им к себе пути“».