Дети, трамвай и перестройка

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мария Данилова. Двадцать шестой. М.: АСТ, 2025

Несколько лет назад Мария Данилова опубликовала повесть «Аня здесь и там», с которой вышла в финал детской литературной премии имени Владислава Крапивина. А в прошлом году в издательстве АСТ вышел первый роман Даниловой, «Двадцать шестой». Его герои — пятеро детей, пятеро ровесников, живущих на юго-западе Москвы перестроечных времен, и члены их семей. Композиция романа нетипична: он аккуратно скроен из 13 глав, каждая из которых имеет право на существование в качестве самостоятельного рассказа. Они независимы по событиям, но объединены действующими лицами, чьи роли, как и связи между ними, выясняются постепенно. Так, врач Марина Юрьевна, походя упоминаемая в первых строках книги, в третьей главе оказывается мамой одной из главных героинь, Наташи; а «задохлик» Олежка Абрикосов, который в рассказе «Урология» фигурирует в крошечном эпизоде как детсадовский кавалер Маши Молчановой, несколько глав спустя выдвигается в число основных героев.

Похожим образом устроен, например, «Зеленый шатер» Людмилы Улицкой, но «Двадцать шестой» компактнее и плотнее. В «Зеленом шатре» действие захватывает почти пятьдесят лет, и чего только за эти полвека с героями не происходит, тем более что повествование в романе нелинейное: то возвращается из 1970–1980-х годов в 1950-е, то перемещается обратно в 1970-е… В «Двадцать шестом» главы выстроены в хронологическом порядке, а время действия охватывает семь горбачевских лет с точностью до дня: открывается книга смертью Черненко, заканчивается уходом Горбачева в отставку 26 декабря 1991 года. Читатель, помнящий то время, почти на каждой странице будет узнавать реалии и события перестроечной эпохи: кооперативы и ритмическая гимнастика, доктор Хайдер и Кашпировский, годовщины Октября и прием в пионеры, ускорение и надежды на перемены, Тэтчер и ножки Буша, землетрясение в Спитаке и погром в Сумгаите, очереди и дефицит, Съезд народных депутатов и Сахаров, пирамидки из консервов и «Лебединое озеро»… Мария Данилова тщательно подошла к сочинению романа, изучив самые разные источники и побеседовав со многими людьми, жившими и работавшими в то время: суммарный объем этих «технических интервью» составил несколько десятков часов. Эта подготовка чувствуется: приметы времени поданы в романе максимально точно, а небольшие неверности можно пересчитать по пальцам одной руки. Хороший пример такой точной работы можно найти в главе «Пора»:

…всю основную информацию о жизни страны она узнавала из первых рук: где исчезло уже и молоко, а где еще можно было достать к Новому году майонез, в каком доме протекает крыша, но никак не начнут капремонт, и в какой новый наряд вырядилась Райка.

И действительно, в народе Раису Максимовну Горбачеву называли Райкой и любили обсуждать ее многочисленные наряды, которые она демонстрировала, сопровождая мужа в его рабочих поездках или занимаясь общественной деятельностью…

Другая цитата — про отъезд семьи Аси Авербах в Израиль:

Очень долго пришлось ждать на таможне, пока суровые мужчины с зелеными погонами и одна суровая женщина с ярко-розовыми губами раскрывали тети-Томины чемоданы, так заботливо сложенные Асиным дедушкой, и перебирали, перетрясали все майки, свитера, ботинки и книги. Даже елочные игрушки и те выпотрошили из газет, разбив при этом красивый зеленый шар со снежинками.

И тут же вспоминается рассказ искусствоведа Паолы Волковой о том, как уезжал из страны философ Александр Пятигорский:

Пограничники стали над ним глумиться, демонстративно распаковывать его чемодан. Что у Саши было, кроме одного костюма, еще одной пары брюк и каких-то нефирменных трусов? Таможенник это все со смаком ворошил в его убогом скарбе. Саша стоял, молчал. И когда все это закончилось, Саша этому пограничнику-таможеннику сказал: «Благодарю вас, молодой человек. Вы значительно облегчили мне прощание с родиной».

Для тех, кто не застал конец 1980-х, «Двадцать шестой» станет едва ли не энциклопедией общественной жизни и быта советской интеллигенции того времени. Здесь уместно вспомнить повести Юрия Трифонова, который так объяснял замысел своей городской прозы:

Мне хочется как можно более многообразно и сложно изобразить тот огромный слой людей средней интеллигентности и материального достатка, которых называют горожанами. Это не рабочие и не крестьяне, не элита. Это служащие, работники науки, гуманитарии, инженеры, соседи по домам и дачам, просто знакомые…

Эти же слова, не изменив ни одной буквы, можно было бы предпослать и «Двадцать шестому». Но при общности темы роман Даниловой заметно отличается от повестей Трифонова. У них разная оптика: Трифонов сумрачен и редко улыбается, Данилова же не жалеет для читателя хорошего юмора; даже о грустных и тяжелых вещах она пишет светло. Быть может, это оттого, что события романа показаны в основном глазами детей, которым присущ более оптимистичный взгляд на вещи. А события эти очень разные: в книге переплетаются смешное и пронзительное, трогательное и страшное. Всё как в жизни.

Другое отличие в том, что у Даниловой практически не найти недоговоренностей, подтекста, обращения к теме судьбы и связи времен, которые были так важны для Трифонова. Ее повествование, наоборот, тяготеет к нарочитости: я читаю рассказ «Перекличка» — и уже на середине начинаю догадываться, чем закончится дело. Но, несмотря на стилистическую несхожесть, само ощущение времени у Даниловой, как и у Трифонова, передано максимально осязаемо. Безусловно, тема истории присутствует и у Даниловой — но не как «времен связующая нить», уходящая из повествования в далекое прошлое, а как конкретные исторические события, на фоне которых разворачивается частная жизнь героев. Интересно следить за взаимоотношениями этих двух планов, то есть за тем, как общественное влияет на личное и как личные драмы порой затмевают общественное: поглощенные собственной семейной бедой, Олежка и его мама даже не замечают августовского путча…

Я упомянул Улицкую и Трифонова; говоря о предшественниках Даниловой, можно назвать и другие фамилии. Например, обращает на себя внимание эпизод совершенно в стиле Сергея Довлатова, когда восторженная журналистка спрашивает только что принятую в пионеры третьеклассницу Наташу, о чем та мечтает в такой важный день, и в ответ слышит:

— Я мечтаю о квартире. Мы живем в коммуналке, у нас с мамой тринадцать метров на двоих, мы уже десять лет в очереди стоим, нас никак не расселят…

Хотя «Двадцать шестой» изображает перестроечное время, его основная тема, тема детства, по сути своей вневременная: взросление и утверждение собственного «я», отношения со сверстниками и со взрослыми — вопросы, для разговора о которых одинаково подходит материал и XIX века, и 1980-х годов, и 2020-х… Полагаю, и сегодня в музыкальных школах можно встретить таких педагогов, как заслуженный учитель, несгибаемая Олимпиада Викторовна Овсянникова по прозвищу Овсянка, все ученики которой «поступали прямиком в консерваторию, в крайнем случае в Гнесинку, — хотели они того или нет», и которая костьми ляжет, но выучит даже самого неспособного и ленивого ребенка:

Ее вдруг осенило, что на закате жизни ей был послан профессиональный вызов в виде этого дубового мальчика. Нет, конечно, в Гнесинку он не поступит, но пусть хоть окончит школу, она доведет его, дотащит, он сыграет у нее на выпускном шопеновский ноктюрн, потому что его играли все Овсянкины дети, а потом можно будет выходить на пенсию, сил уже ж больше нет, и преподавать на дому.

И все бы замечательно, но только для «дубового мальчика» Гриши, очень смышленого, но действительно напрочь лишенного музыкальных талантов, уроки музыки были сущей мукой. Пошли ли они ему на пользу? Безусловно, в занятиях нелюбимым делом через силу есть определенный воспитательный момент; вот и Гришина бабушка резонно замечала:

Если бы все делали только то, что хотят, куда бы это нас привело?

И все же здесь есть о чем задуматься. Может, Гришу бы немного утешило, если бы он знал, что за шестьдесят лет до него ровно в такой же ситуации оказался Борис Слуцкий, посещавший занятия в музшколе имени Бетховена в Харькове:

… Я не давался музыке. Я знал,
Что музыка моя — совсем другая.
А рядом, мне совсем не помогая,
Скрипели скрипки и хирел хорал.
Так я мужал в музшколе той вечерней,
Одолевал упорства рубежи,
Сопротивляясь музыке учебной
И повинуясь музыке души.

Что ж — не Гриша первый, не он и последний…

Осталось еще объяснить, почему «Двадцать шестой». Название роману дал трамвайный маршрут, пролегающий мимо домов, детских садов и школ Маши, Гриши, Аси, Олежки, Наташи и их родных и словно сшивающий своими рельсами страницы романа в единую ткань. Кстати, 26-й трамвай и сегодня ходит ровно по тому же маршруту, что и сорок лет назад, соединяя станции метро «Университет» и «Октябрьская». Можно сесть в вагон и доехать до Черемушкинского рынка, где Маша с родителями покупала фрукты, а можно отправиться к «дальнему метро», куда Гриша с папой ездили на перекличку, когда стояли в очереди на автомобиль. Вряд ли мы встретим в вагоне мальчика, угощающего всех пассажиров бананами; но, если повезет, увидим на остановке девочку с дедушкой, всматривающуюся вдаль и кричащую: «Деда, деда, едет!»…

Но это будет не Ася, а какая-то совсем другая девочка. Пятеро героев книги давно выросли. Их юность пришлась на 1990-е годы, которые, как и 1980-е, давно стали историей. Как ребята пережили это неспокойное время, может знать только Мария Данилова. Может быть, она расскажет об этом в своем следующем романе?

Было бы интересно.