«Давно ли вы смотрели в суп?»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Часто можно услышать рассуждения о терапевтическом характере детской литературы, к которой, как к некоему лекарству, иногда прибегают взрослые. И она действительно может быть целительной. Но не в том смысле, в котором это понимается обычно, — не потому, что, окунувшись в мир говорящих кроликов и мыльных пузырей, можно отдохнуть в нем от реальности. Успокаивающим, разжижающим, отхаркивающим, спазмолитическим, бета-блокирующим и прочими свойствами обладает не всякая детская книга, а лишь та, которой нам так не хватало, когда мы сами были маленькими. Листая книжки-картинки о пользе слез или уходя с головой в подростковый роман о насилии в семье, мы восполняем множественные пробелы, лакуны и умолчания, которые могут неосознанно тревожить нас по сей день. 

Первая половина XXI века подарила любителям такого чтения большое количество качественной и новаторской детской литературы. И несмотря на все расширяющиеся ограничения, цензуру и объективно не самые радужные перспективы для независимой части книжного рынка, альтернативные издательства по-прежнему умудряются выпускать подобные книги. Из новинок ушедшего года мы решили отобрать именно те, которые будут интересны взрослым. Это довольно несхожие книги, но все они напоминают о том, каково быть маленьким в огромном мире: что чувствует ребенок, как воспринимает себя и взрослых, как реагирует на радости и кошмары повседневности. 

Даниэла Парески. Вижу — не вижу. М.: Городец.Детство, 2026. Перевод с итальянского Михаила Визеля 

«Давно ли вы смотрели в суп?» — таким обескураживающим вопросом книготорговцы привлекали внимание к «Вижу — не вижу» на декабрьской ярмарке non/fiction, где книга стала лидером продаж издательства «Городец».

Ее создательница — автор и картинок, и текста Даниэла Парески — прежде всего художница, причем не только книжный иллюстратор. Она, например, работала сценографом на съемках евангельского блокбастера Мэла Гибсона «Страсти Христовы». И надо сказать, эта закалка чувствуется и в других ее работах — даже в такой нежной книжке-картинке, как «Уши Антонио», повествующей о мальчике, который стеснялся носить шапочку с ушками (Городец.Детство, 2025). Парески превращает этот очень простой сюжет в гимн индивидуальности, а также — в полное событий путешествие по городу, где малыша преследуют ревнители обыденности и пугаются старушки. Художница динамично меняет ракурсы и планы, обманывает ожидания и рисует схемы, похожие на раскадровки и серии эскизов. История Антонио заканчивается веселым каталогом самых смешных головных уборов в мире «на разные случаи жизни».

Что касается «Вижу — не вижу», то кинематографичность здесь присутствует уже в самой идее. Парески предлагает пристально вглядеться в обыденные предметы окружающего мира и увидеть их по-новому. Это было бы довольно банально, если бы не виртуозное исполнение. «Для чтения этой книги нужно остановиться» — написано на ее внутренней обложке. Ну-ну, а для того чтобы посмотреть фильм, необходимо включить экран и звук! И что? Но, листая страницы дальше, оказываешься в концептуальном произведении, исследующем саму способность видеть — и не только предметы, но и, например, такую на первый взгляд невидимую вещь, как время. На левой странице каждого разворота сообщается о каком-либо новом угле зрения, а на правой присутствует остроумное визуальное развитие очередной идеи. Начинаем с простого: если присмотреться к деталям, можно увидеть что-то совсем маленькое. Например, крошечный листик в луже посреди огромного города или прожилки этого листика, когда он оказывается в руке. А продолжаем философскими наблюдениями — погружаясь в книгу, видишь себя; теряя из виду дорогу — видишь другие пути.

Даниэла Парески таким образом догоняет сразу двух зайцев: с одной стороны, учит ребенка видеть суть вещей, а с другой — напоминает взрослым о том, как именно смотрят дети. Ведь дети, наделенные не только зверским любопытством, но и ощущением бесконечности времени, не ленятся настраивать взгляд на цельную сущность супа, чтобы увидеть сразу все его составляющие в одном кадре: морковку и лук, готовку и соль.  

В конце вместе с падающими с дерева листьями мы разглядываем окружающие предметы из положения головой вниз и понимаем, что, сколь бы ясным ни было наше зрение, мир все равно остается непознанным и необъяснимым. 

Рауль Гуриди. Тяжело. М.: Поляндрия, 2026. Перевод с испанского Ольги Обвинцевой 

Еще одна книжка-картинка, подходящая для самых маленьких, только, прямо скажем, с не самым продающим названием для детской книги. Зато опытного, насмотренного читателя она привлекает сразу.

История, придуманная Раулем Гуриди, посвящена мальчику, которому по каким-то причинам сложно общаться с внешним миром. Мы не знаем, в чем дело: может, он просто слишком чувствителен, или напуган чем-то конкретным, или его отличия от других носят характер медицинского диагноза. Такая книга очень важна для любой домашней библиотеки, потому что каждому, даже самому общительному и открытому ребенку порой может быть тяжело и страшно поделиться с окружающими своими переживаниями — и крайне важно получить валидацию подобных чувств. Но кроме того, это книга-манифест, провозглашающий, что детство не только игры и воздушные шарики под потолком, но еще и время, когда ты максимально зависим и слаб, чувствителен и раним, а значит, по-своему очень тяжелое время. Вещи, самые обычные для взрослого, могут стать причиной страданий ребенка — например, необходимость сказать кому-то «привет» или даже просто необходимость выйти из дома.

Под стать тексту и иллюстрации, начиная с зачерканной карандашом, точно детский листик для рисования, обложки, где герой изображен похожим на лампочку, которую забыли зажечь. Сразу вслед за обложкой — неожиданно — заполненная ручкой схема с чем-то ужасно формальным и бюрократическим, видимо из школьной жизни. Возможно, Рауль Гуриди, одно время работавший учителем, использовал какие-то настоящие бумаги из своего архива. Эта мертвая схема с цифрами как бы противопоставлена живому и нежному младшекласснику, одновременно беспомощному и отважному, точно космонавт в открытом космосе. И вот на следующем развороте мы проваливаемся в абсолютную темноту вселенной. А в темноте проступают первые слова текста, посвященные тому, как труден каждый шаг в неизвестность. На протяжении всей истории Гуриди чередует карандашные рисунки и такие внезапные провалы в черное. Рисунки очень стильные, серым по бумажному полю, с внезапными вкраплениями цвета: то мы посреди задания по алгебре, то в автобусе, где, окруженный шумными людьми, наш мальчик-лампочка пытается сконцентрироваться и нащупать тумблер, включающий его внутренний свет.

Гуриди постоянно участвует в книжных проектах, посвященных подобным нетривиальным вопросам. В своем интервью для сайта «Поляндрии» художник говорит, что считает сложные темы вроде эмиграции или экологии универсальными с точки зрения адресата и основополагающими для него как для детского автора. «Бо́льшая часть детской литературы имеет развлекательную цель, и я считаю это ошибкой», — сообщает он. На русском языке выходила еще одна книга, над которой Гуриди работал как иллюстратор, — «Парко» (Белая ворона, 2019), история для возрастной категории 0+, вдохновленная мексиканским праздником смерти.

Не стоит, однако, думать, что современные авторы, подобные Гуриди, — это некие революционеры, ворвавшиеся в храм классического детлита с намерением разрушить его до основания. При всей свой визуальной и тематической оригинальности «Тяжело» не так уж далеко отходит от канонов доброй детской истории. Ее главный герой очарователен, а кончается все светло: мальчик находит в себе силы сказать миру «привет». В аннотации сказано, что это происходит «благодаря добрым словам мамы», однако в книге не совсем так — на одной из страниц мама действительно появляется и подбадривает сына, но обычно находится где-то на периферии и, когда доходит до дела, не слишком может помочь. Гуриди как будто хочет сказать: вся суть в том, что каждый ребенок, как и каждый человек, в решающие моменты жизни одинок. Даже если ты окружен любовью и поддержкой, в схватку со страхами приходится вступать самому — никто не проделает эту работу вместо тебя. На финальной странице, уже за пределами основного текста, содержится обращение Гуриди, которое выдает (или подчеркивает), что «Тяжело» чуть ли не в первую очередь обращается ко взрослым. Звучит оно так: «Давайте сделаем тяжелое легким».   

«Мама постоянно советует мне не торопиться. Говорит: однажды слова придут ко мне. Но дело в том, что им очень тяжело выйти. Тихим голосом я могу выговаривать короткие словечки. Но сердце при этом бьется сильнее, и мне страшно. Тихим голосом я произношу слова „да“, „понятно“, „спасибо“.

Мне говорят, что со временем станет лучше. Что просто нужно набраться терпения. Однако я вижу и пожилых людей, которые не способны сказать, что они чувствуют и о чем они думают. Людей, которые предпочитают не говорить и не улыбаться».

Адольфо Кордова. Ана повсюду. Иллюстрации Иллюстрадоры Пепе. М.: Самокат, 2025. Перевод с испанского Ольги Блиновой

Поначалу главный герой Адольфо Кордовы весьма напоминает ребенка из книжки Рауля Гуриди, о которой речь шла выше. Формально это совсем другая история, повествующая о первой школьной влюбленности, но главное, что мы сразу понимаем про героя, — ему тяжело. Ничего особенно плохого с ним не происходит, тяжело ему просто потому, что он ребенок. И как любой ребенок, он растет и меняется, сталкивается с новыми переживаниями, и порой они так сильны, что разрывают его на части. А еще у Хулиана примерно та же проблема, что и у мальчика-лампочки: он не решается заговорить. Сначала ему трудно даже открыть рот в присутствии предмета своего обожания — Аны, а затем, когда общение с ней начинает складываться, Хулиан никак не может признаться ей в своих чувствах.

На первый взгляд, школьная влюбленность не кажется какой-то особенно редкой или сложной темой — книг об этом написано немало. Но найти среди них такое же честное и даже где-то яростное произведение, как «Ана повсюду», не так-то просто. Мексиканца Адольфа Кордову называют не только писателем, но и литературным активистом. Более десяти лет он ведет сайт, на котором публикует книжные обзоры и статьи, затрагивающие разные актуальные темы, — будь то эмоциональные выступления в поддержку детей Газы или, например, осуждение мексиканских властей, безразличных к разливу нефти в штате Веракрус. Эта активистская составляющая очень чувствуется и в «Ане повсюду». Параллельно истории школьной любви Кордова поднимает множество неожиданных и провокационных вопросов. Как получилось, что учителя травят гениальную ученицу? Можно ли ради любви украсть плюшевого мишку у младшей сестры? Надо ли защищать права лягушек? А растений? Что делать с вонью в школьных туалетах? Зачем директор медитирует вместе с чьим-то папой-йогом?

Впрочем, основная часть книги посвящена подробному описанию того, на что похожа детская влюбленность, а может быть — очень даже взрослая любовь, нагрянувшая в самом начале подросткового периода. Весь мир для Хулиана заполнен одним звучным словом «Ана», которое он теперь повсюду пишет и читает в обе стороны, как таинственную анаграмму. Такое поведение не только дань романтике, но еще и попытка просто занять себя чем-нибудь, чтобы не сойти с ума, потому что это, да, тяжело.

В книге также много размышлений о телесности — переживаний, связанных с физиологическими изменениями, которые Хулиана скорее страшат, нежели радуют. Он с сожалением сообщает, что больше не пахнет кокосовой пеной, а «воняет потом». А в животе у него поселились не бабочки, о которых он столько слышал, а вороны-пираньи, поедающие изнутри в тот момент, когда в уши заехал поезд «и давай ездить по всему телу и греметь». Обычных слов и букв, чтобы описать все это безумие, совершенно недостаточно — в момент встречи с Аной они выходят из-под контроля и торчат вверх ногами.

Мир подростковых эмоций, описанный Кордовой, бывает мучителен, но главным образом он все же прекрасен: населен древними растениями, поэзией и нежностью. И всегда динамичен, как вихрь, сбивающий с ног, — или как мать Хулиана, которая бросается в пляс, когда узнает о влюбленности сына. Повествование то и дело прерывается сказками, которые Хулиан пишет для Аны, а в них — трогательные и нетривиальные признания в любви. Например, мальчик представляет себя ветром, который вырывает из земли девочку-папоротник. Интересно также, насколько неконвенционально описана красота Аны: «Волосы у нее очень черные и очень длинные, глаза маленькие, а зубы огромные. А еще от нее вкусно пахнет — травами, листьями деревьев».

Из послесловия мы узнаём, что прототипом героини стала жена Кордовы, которую зовут тем же именем. Познакомились они, правда, не в школе, а уже во взрослом возрасте — в газете, где Адольфо работал репортером, а Ана фотографом. Школьница Ана из книги тоже постоянно фотографирует, но самое главное, что Адольфо, как и Хулиан, начал писать для своей Аны сказки. Более того — с них-то и началась его карьера детского писателя.

«Я понял, что влюбился, когда начал писать: Ана, Ана, Ана.

В углу доски мелкими буквами: Ана.

Синей ручкой на вспотевшей ладони: Ана. На стволе дерева папиным ножом: Ана.

Буквами всякого размера: Ана, АНА, ана.

Ана светящимся маркером, Ана акварелью, Ана простым карандашом, чтоб можно было стереть и написать заново, стереть и написать, потом снова стереть и снова написать: Ана.

Опять: Ана разными цветами, на салфетке, на газете, на коробке от пиццы — три буквы легко скользили по любой поверхности.

А если Ана меня поцелует? А если я ее поцелую?» 

Брехт Эвенс. Король-медуза. М.: Бумкнига, 2025. Перевод с нидерландского Екатерины Торицыной

Первой книгой Брехта Эвенса, вышедшей на русском языке, была «Пантера» — сюрреалистичная история девочки, которая подружилась с большой и коварной, как дьявол, кошкой. Одна из главных тем «Пантеры» — обман. Объектом обмана становится и читатель, берущий в руки книгу, оформленную как детская: яркие акварельные иллюстрации и горизонтальный формат, свойственный книжке-картинке, создают иллюзию чего-то радостного, предназначенного для приятного времяпрепровождения, непременно — со светлым жизнеутверждающим финалом. Но классический сюжет о воображаемом друге у Эвенса оборачивается полной катастрофой. Этот обман настолько пришелся по вкусу читателям, что у комиксиста появились преданные поклонники, которые нетерпеливо ждут новинок и готовы оформлять предзаказы, не взглянув на аннотации.

И вот после нескольких комиксов со взрослыми героями Эвенс снова создает историю ребенка. Она, правда, уже не притворяется детской так же старательно, как «Пантера», — и формат тут обычный, вертикальный, и нокаут ждет читателей на первых же страницах. История начинается с родильной палаты: окровавленные медицинские инструменты, слишком яркий свет и странные существа, увозящие на каталке тело матери. Тут все доходчиво: сейчас будет совершенно недетская история про одиночество, боль и страх. Однако книжки Эвенса устроены так, что от них невозможно оторваться, — после первого же разворота пути назад просто нет, как нет его и для тех, кто однажды родился на свет. 

Беззащитность младенца показана Эвенсом с особой тщательностью, дело не только в крошечных размерах и физической слабости, но и в том, что мир для него — это хаос: многочисленные незнакомые звуки гремят какофонией, формы и цвета тоже превращаются во что-то неразборчивое. Новорожденное существо лежит в инкубаторе, опутанное то ли трубками, то ли — символически — страшными змеями. Мы понимаем: если рядом не окажется кто-то заботливый и надежный, из этих сетей ребенку ни за что не выпутаться. Мальчику из «Короля-медузы» не повезло вдвойне — его не просто некому спасти от хаоса, все гораздо хуже: отец, по-видимому, не справившийся со смертью матери, сходит с ума и ввергает сына в пучину собственного параноидального бреда. 

Они живут в доме-крепости с окнами, заложенными кирпичами, не общаются ни с кем, кроме таких же сумасшедших маргиналов, не смотрят телевизор и не пользуются интернетом. Отец верит, что мир хотят захватить некие «управители» и они с сыном должны сопротивляться вселенскому злу. Ребенок растет как боец спецназа — учится лазить по высоким деревьям, пользоваться оружием, прыгать с утеса в холодную воду и никому не доверять. Отец заставляет сына пробовать странные блюда, выслушивать жестокие истории и передавать тайные послания медузам. Однажды отец заявляет, что отправляется на исполнение некой миссии и исчезает, оставив сына одного в патологической альтернативной реальности, которую для него создал. В надежде спасти отца мальчик яростно бросается в бой с «управителями». 

Так же как и «Пантера», «Король-медуза» достаточно многомерен, однако в обоих комиксах через сотни удивительных деталей, ассоциаций и трактовок проступает вполне конкретная социальная проблема. В «Пантере» это был абьюз со стороны незнакомца, пользующегося доверчивостью ребенка;  в «Медузе» — взросление под разрушительным влиянием родителя с психиатрическим диагнозом. Если в первом случае мучитель невинного существа действует осознанно, то во втором никто не обманывает специально, зло причиняется ненамеренно. Но в обоих случаях перед нами невероятно пронзительное высказывание об опасной силе взрослого и о детской уязвимости. Беспощадное как холодный свет ламп в родильной палате — и увлекательное как сама жизнь. 

Мак Барнет. Секретная дверь. М.: Альпина.Дети, 2025. Перевод с английского Натальи Калошиной

Сборник эссе от звезды американского детлита Мака Барнета, ставшего в этом году национальным послом детской литературы США (каждые два года его выбирает Библиотека Конгресса). Из десятков выпущенных Барнетом детских книг на русский переведено лишь несколько, зато среди них есть, например, «Волшебная пряжа» — хит, принесший своему автору известность, или «Майлз и Найлз: кошмарный дуэт» — книга из серии детских детективов, которые регулярно попадают в списки бестселлеров The New York Times. 

Барнет любит театрализованные приемы, простые до неприличия, но достигающие нужного эффекта. Например, выступая с лекцией на TED Talks, он сообщил, что долго думал над тем, как соотносятся «правда»  и «ложь» с точки зрения писателя, и решил нарисовать диаграмму Венна, которая должна все объяснить. После чего представил публике два пересекающихся круга: на одном было написано «ложь», а на другом — «правда». Под хохот зала Барнет пояснил, что в зоне пересечения находится не что иное, как искусство. С такого же на первый взгляд бесполезного трюка он начинает и свою книгу. Давайте, пишет Барнет, раз уж мы тут с вами собрались провести какое-то время, будем серьезными и договоримся о терминах. Итак, приготовьтесь, потому что сейчас я сделаю важный стейтмент. Готовы? Так вот: детские книги — это книги для детей. За этим заявлением следует пустая страница — концептуальное решение, которое, как поясняет автор, необходимо, «чтобы у вас было время оценить мое определение». Взыскательный читатель может предположить: Барнет забыл, что на этот раз пишет книгу для взрослых, и слишком заигрался. Однако мысль, которую Барнет развивает дальше, важна для всех, кто интересуется проблемами актуальной детской литературы. Ключевое слово тут — книга. Детская книга — это книга, а не, например, пособие по правильному поведению за столом или что-нибудь несерьезное и умилительное. Меняются только прилагательные — взрослая/детская, — но все остальное должно остаться на месте, как-то: разнообразие жанров, увлекательность историй, острота тем. Взрослым скучны книги, в которых нет никакого конфликта, или книги, которые пытаются заставить их поступать тем или иным образом. Скучны они и детям, потому что дети не хуже, а может, и лучше взрослых чувствуют фальшь. 

Барнет вообще считает детей гораздо более качественными и заинтересованными читателями. Потому что их отличает, во-первых, абсолютное доверие к вымыслу, а во-вторых — способность сосредоточиться на произведении, углубиться в самую суть. В некотором роде это то, о чем говорилось в книге «Вижу — не вижу» Даниэлы Парески, — умение отринуть весь остальной мир ради объекта своего созерцания, будь то суп, картина или другой человек, присущее детям как нечто само собой разумеющееся (тогда как взрослые, если и способны на нечто подобное, то лишь с огромным трудом). 

Далее следуют профессиональные заметки на полях, отдельные факты из истории американской литературы, воспоминания о собственных практиках чтения в детстве, остроумные выпады против всех видов дидактики, а также против тех, кто считает детскую литературу чем-то второсортным по отношению ко взрослой. А еще, как и автор книги «Тяжело», автор «Секретной двери» напоминает, что быть ребенком очень непросто, ведь каждая новая комната, встреча и прочее «регулируются новой негласной системой протоколов, которую ты должен быстро разгадать. Любая ошибка может оказаться фатальной». Но Барнет делает из этого совершенно другой вывод: в силу этих сложностей ребенок настолько заточен на пристальное изучение пространства, что и в каждое литературное произведение он входит, как в неведомую ему комнату. А значит, и обживает ее гораздо успешнее, чем взрослый. 

«Вот к чему трудно привыкнуть, когда пишешь для детей: они вырастают. И никогда не знаешь, что они возьмут с собой, когда вырастут.

Детский писатель как скрипач на вокзале: все, для кого он играет, — пассажиры, и все они куда-то едут. Одни пройдут мимо, даже не заметив скрипача. Другие остановятся и заслушаются, а когда подойдет их поезд, двинутся дальше. 

И все же некоторые из них не забудут эту мелодию. Они уже давно сели в поезд, даже доехали до своего конечного пункта, но и там иногда ее напевают. „Что за мелодия? Где я ее слышал?“ 

А музыкант продолжает стоять на вокзале и играть для тех, кто всегда едет дальше».