Архетип нуминозных размеров: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Александр Ветушинский. Стройка века. Философское осмысление Minecraft, главной игры современности. М.: Individuum, 2026. Содержание

За пятнадцать лет существования игры «Майнкрафт» вокруг нее выросла огромная индустрия с художественными книгами, фанфиками, комиксами, настолками, конструкторами и недавним полнометражным фильмом, однако полноценных исследований появилось пока не так уж много, и небольшая книжка Александра Ветушинского — самое подробное из них. Автор, специалист по философии компьютерных игр, рассматривает «Майнкрафт» не только как выдающийся продукт игровой индустрии, ставший результатом десятилетий эволюции различных жанров и механик, но и как более широкий культурный феномен, в котором соединяются архитектура, дизайн, коллективное воображение и, да, своеобразная философия и модель мира, предоставляющая игроку практически полную свободу действий, при том что все давно привыкли к куда большей детерминированности компьютерных игрушек. Заранее заданного сюжета тут нет, перед игроком просто открывается мир, в котором нужно самостоятельно придумывать цели и способы их достижения: можно строить города, изучать игровой мир, выживать, добывать ресурсы, экспериментировать с архитектурой и т. п., готовый сценарий отсутствует, есть только система возможностей. Все это приводит к огромному многообразию фанатских интерпретаций — игроки силятся понять, как устроена вселенная, в которой они проводят столько времени, и бесконечно множат сущности, придумывая различные мифологические обоснования тому, что так или иначе сложилось в ходе многолетней разработки. Речь поэтому идет о своего рода лабораториях для коллективного творчества миллионов людей, строящих свои миры и придумывающих свои истории, а не потребляющих готовое, что оказалось по-настоящему неожиданным прорывом для всей сферы цифровых развлечений, заточенной изначально под совершенно другое.

«Несмотря на то что в релизной версии для мира установили фактическую границу (в виде барьера, который невозможно пересечь), в более ранних версиях Далекие Земли все еще были доступны для посещения. Начиная с 2011 года свои путешествия в Далекие Земли начали транслировать различные блогеры (некоторые, такие как Курт Мак, продолжают этим заниматься уже более десяти лет). Вся их задача сводилась исключительно к тому, чтобы увидеть, как именно будет меняться мир при приближении к этой таинственной территории и дальнейшем ее освоении. Дело в том, что на определенном расстоянии от центра программа генерации мира начинала сбоить, в результате чего игроки начинали встречать объекты непривычной формы и расположения (кроме того, сильно менялся состав пород и доступных материалов). Чтобы дойти до этой точки, нужно потратить несколько сотен часов реального времени (существуют различные способы сделать это — самый базовый, предполагающий целенаправленное движение в одну сторону, займет более 800 часов, более хитрые способы могут сократить время до 100–200 часов)».

Эрик Чоун, Фернанду Насименту. Технологии со смыслом. Как цифровизация меняет наш образ жизни и наше мышление. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2026. Перевод с английского Дмитрия Кралечкина. Содержание

«Мы с ним дружим и каждый день разговариваем о том о сем» — подобное нередко можно услышать по поводу «дружбы» в социальных сетях и регулярной переписки в мессенджере. Еще четверть века назад человек, услышав такие слова в таком контексте, либо сам тут же сходил с ума, либо решил бы, что собеседник его полубезумен. Однако технологии с пугающей скоростью меняют самые фундаментальные представления о мире вокруг и нашем месте в нем. 

Прогресс нас и привлекает, и пугает, и освобождает, и лишает автономии. Это было заметно всегда, но лишь в цифровую эпоху люди в полной мере прочувствовали, что такое подлинная одержимость инновациями (у каждого есть знакомый, который «общается» с чат-ботом как с живой творческой личностью, не правда ли?)

Этой способности техники и технологий изменять до неузнаваемости человеческое восприятие не в порядке «креативной метафоры», а на уровне «прошивки» посвящена работа исследователей культуры Эрика Чоуна и Фернанду Насименту. Особое внимание они уделяют процессам, которые приводят к «опосредованию» базовых социальных действий: дружеских и романтических отношений, коммуникации и, в конце концов, принятия смерти — своей и чужой. 

«Цифровые технологии добавили к смерти дополнительные смысловые слои. Во-первых, такие технологии радикально изменили способ сообщения о смерти. Когда член семьи умирает, об этом легко известить всю глобальную сеть, а люди в ней могут отвечать на эту новость в реальном времени. Кроме того, понятие цифрового бессмертия, которое еще несколько лет назад было достоянием научной фантастики, изучается на базе некоторых цифровых артефактов. Они собирают цифровые следы индивида, такие как электронная почта, посты, видео и сообщения, чтобы найти в них паттерны коммуникации. Затем эти выученные машиной паттерны позволяют таким артефактам симулировать общение с усопшим человеком, когда его уже нет». 

Неудивительно, что такое массированное рождение и изменение смыслов приводит к цифровой зависимости, следствием которой неизбежно становится депрессия. Но не меньшую тревогу у Чоуна и Насименту (а вслед за ними и у читателя) вызывает один любопытный феномен: человек, социально сформировавшийся в цифровой среде, в реальной жизни оказывается не в состоянии оценить то, как к нему относятся окружающие. Такие вот пять копеек в пользу ограничения доступа несовершеннолетних к различным интернет-платформам.

Эрих Нойманн. Происхождение и развитие сознания. Мифы, архетипы и становление личности. М.: МИФ, 2026. Перевод с немецкого Дмитрия Строганова. Содержание

Этот примечательный труд можно рекомендовать, наверное, двум категориям граждан. Во-первых, историкам психоанализа и смежных паранаук с соответствующей причудливой культурой. Во-вторых, тем, кто все сочинения Эрнста Мулдашева уже выучил наизусть, а хочется чего-нибудь еще такого же удивительного про всякие пирамиды. 

Вообще, слово «архетип» по-хорошему надо бы запретить, а тому, кто его придумал, золотую ветвь вбить в голову. К счастью, перед нами все-таки книга, написанная не нашим современником, а Эрихом Нойманном — усердным учеником и верным последователем Карла Густава Юнга. Потому и читать ее все же стоит как артефакт того, что и вот такое ответвление больших интеллектуальных поисков когда-то было: тут вам и «фаллический характер материнской груди», и «уроборический инцест с плероматической фиксацией», и, разумеется, угроза кастрации, непрерывно исходящая от всего сущего.  

Подтверждение своим и чужим завиральным теориям Нойманн ищет и, что характерно, находит в египетских, шумерских и греческих мифах, еврейской мистической традиции, мексиканских архаических культах и вообще везде, где только можно. 

«Дискурсивное восприятие архетипов одного за другим и каждого из них с разных сторон является результатом развития сознания, в ходе которого оно научилось защищаться и ограждать себя от воздействия первичного архетипа. Архетип в тех нуминозных размере и форме, в которых он первоначально переживался первобытным человеком, представляет собой единство архетипических символических групп, в которых он теперь проявляется, и еще не изведанного дополнительного содержания, которое не усваивается сознанием в ходе процесса фрагментирования».

Безусловно.

Мэри Бирд. Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности. М.: КоЛибри, Азбука, 2026. Перевод с английского Евгения Поникарова. Содержание

В 2019 году ряд СМИ сообщил, что в Петербурге установили статую Путина в образе римского императора Октавиана Августа. Статуя появилась на фасаде торгового центра Evropa, император стоит, опираясь одной рукой на щит с изображением римской волчицы, а другой — покровительственно указывает на Запад. Хотя ответ на вопрос, зачем и почему он там появился, может показаться самоочевидным, книга знаменитого антиковеда Мэри Бирд способна придать ему невероятную глубину и объем.

«Двенадцать Цезарей» — это книга о странном бессмертии нескольких римских правителей, которые начиная с эпохи Возрождения бесконечно воспроизводятся в западном искусстве. По замечанию Бирд, в чисто количественных показателях их иконография уступает разве что религиозным персонажам и оставляет далеко позади знаменитых властителей других эпох, скажем Карла Великого и Александра Македонского, притом что многие из этой дюжины сохранились в истории скорее как негодяи, чем как герои. Бирд c маниакальной обстоятельностью рассматривает фигуры самих цезарей, то, как формировался канон и правила изображения, а также разбирает соответствующие работы — от великих старых мастеров до современности. Листая эту работу, как-то лучше понимаешь мем про «каждый день думаю о Римской империи». Как говаривал Филип Дик, она никогда не кончалась.

«В диалоге между настоящим и прошлым лица и судьбы императоров представали как узаконивающие факторы династической власти Нового времени и осуждались как сомнительные примеры для подражания, а то и становились символами порочности. Подобно спорным образам в наших современных „скульптурных войнах“, они порождали дискуссии о власти и ее недостатках и становились полезным напоминанием о том, что функция мемориальных портретов — не просто восхваление. Более того, они задавали канон для изображения монархов, аристократов и всех, кто мог себе позволить живописный или скульптурный портрет. По сути, весь жанр европейского портрета восходит к крошечным портретам римских императоров на монетах, а также к их бюстам или полноразмерным статуям».

Наталия Гинзбург. Все наши вчера. СПб.: Подписные издания, 2026. Перевод с итальянского Анны Ямпольской

«Все наши вчера» — роман великой итальянской писательницы Наталии Гинзбург, матери историка Карло Гинзбурга, изданный в 1952 году и впервые увидевший свет по-русски сейчас. Подобно другому более известному ее мемуарному произведению «Семейный лексикон» (см. нашу рецензию), действие происходит в «фашистское двадцатилетие» в Италии, в обоих случаях это история семьи, переплетенная с историей страны. Книги роднит и главная героиня — девушка, чей полудетский взгляд как бы остраняет повествование.

Анна живет простую подростковую жизнь, любит, дружит, страдает и смеется, ее семья переживает распад и воссоединение на фоне трагического крещендо «исторических обстоятельств». Словно тени на закате, постепенно сгущаются репресии и война, наконец вторгаясь в повседневность и коверкая судьбы. Ощущение документальности создает не только и не столько автобиографичность, отсутствие всякой плакатности в изображении героев или довольно гипнотический стиль письма, сколько вот это выверенное отображение того, как История с большой буквы просовывала, просовывает и будет просовывать свое уродливое рыло в наш уютный человеческий мирок.

«В декабре повалил густой, плотный снег, засыпало все се­ление, солнце исчезло, его поглотили серые снежные об­лака; Маскьона звала Анну, чтобы та послушала донося­щийся из пинеты волчий вой, но Анна, как ни старалась, не могла ничего расслышать. Маскьона ее уже нисколько не боялась, то и дело подзывала к окну и что-­нибудь по­казывала: как собака ест снег, как мимо скачет в повозке соблазнивший Маскьону мужчина — случилось это много лет назад, ребенок прожил несколько часов; Маскьона считала, что из­-за этого не вышла замуж, а ведь она раньше была совсем не уродина. Она терла стекло шалью, чтобы получше разглядеть своего соблазнителя, который несся мимо, подпрыгивая в повозке, и радовалась, что он еще вполне ничего, с большими, по­-прежнему чер­ными усами, спустя столько лет она не держала на него зла; потом он женился на девушке из Мазури, у которой было много земли, у них родилась куча детей, теперь один сын воевал в Греции. Маскьона радовалась, что ее ребенок прожил всего несколько часов, иначе бы сейчас и он находился в Греции, воевал бы в снегу и грязи, а она бы ждала писем. А так она больше ничего не ждала — ни хорошего, ни плохого».