Рыбе не надоедает вода

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Александр Мещеряков. Бывалые люди в небывалой стране. М.: Лингвистика, 2026. Содержание 

Как-то раз я сочинил научную статью про средневековые японские сады. Они знамениты на весь мир за свою «красоту» и необычность. Попавший в Киото турист непременно посетит «сад камней» или «сад мхов». Я же в своей статье обосновывал, что, когда создавались японские сады, они не имели никакого отношения к эстетике: камни, ручьи и растения располагались магическим образом для защиты хозяина сада от дурных флюидов и злых духов, которые являются из неокультуренной, а потому страшной природы. То есть сад предназначался не для любования, а был оберегом. Если же безграмотный садовник поставил камни не как следует — все, конец тебе и твоей несчастной семье. Или все заболеют, или дом сгорит, или хозяин попадет в опалу и лишится государева жалованья. Иного не дано. А про красоту уже потом придумали. Здесь сильно постарались европейцы, которые ни черта не понимали в японском устройстве мира.

Послал статью в научный журнал. Там, как и положено, ее отдали на слепую рецензию. Рецензент оказался настоящим эрудитом. Написал: статья никуда не годится, советую автору почитать труды А. Н. Мещерякова и поучиться у него. Тогда, глядишь, этот писака сочинит что-нибудь более приемлемое…

Читая начало рецензии, я негодовал; когда дошел до рекомендации — наоборот, обрадовался и даже возгордился. Все-таки не зря я писал свои книги, рецензент с ними знаком, слово мое отозвалось. Пусть и таким причудливым образом. Поданную в журнал статью править не стал. Все-таки, помнится, я свои труды не только писал, но и читал, а у самого себя ничему научиться нельзя. Пусть другие учатся.

Жаль, что автор с рецензентом не знают друг друга. Было бы о чем потолковать.

ххх

Моего дачного соседа величать Александром Сергеевичем. Понятно, что все кличут его за глаза «Пушкиным». Правда, на Пушкина он совсем не похож: стрижен коротко, нос картошкой, искрометных стихов не возглашает. Но все равно носит свое имя с достоинством. Еще бы! Он вышел на пенсию с должности консула в далекой Венесуэле и знает, как называется ее столица. «Вот у нас в Каракасе…» Каждое утро из-за своего высоченного забора он кричит мне: «Здравствуй, амиго!»

С помощью трудолюбивого Максуда, которого он ласково именует «моим пеоном», Александр Сергеевич содержит свою землю в идеальном порядке, и она исправно рожает ему смородину (черную, белую и красную), клубнику, крыжовник, вишню, яблоки и много чего еще. Так что он с чувством превосходства поглядывает на мое мощное разнотравье, в котором культурным растениям приходится туго. Еще с большим презрением он наблюдает, как я шкандыбаю в свой крытый рубероидом сортир типа «очко». Да и в магазин я путешествую на своих двоих с рюкзаком за плечами, а не как он — в чернолаковом автомобиле, к капоту которого так и хочется прикрепить государственный флажок. То ли венесуэльский, то ли российский. Понятно, что  Александр Сергеевич питается покалорийнее.

Александр Сергеевич охраняет свою собственность как государственную территорию России, гостеприимством не отличается. Это у него такая профессиональная деформация. Понимаю: Каракас — впереди всей планеты по убийствам и похищениям людей. Возле добротного кирпичного дома сидят на цепи два злющих кобеля с глазами, как чайные чашки. Это я еще в детстве у Андерсена прочел про таких собак. Так подействовало, что до сих пор страшно. Думаю, что и двуствольное ружье с дальнобойными пулями у Александра Сергеевича тоже имеется.

Но вот однажды, а именно 5 июля, то есть в день независимости Венесуэлы, Александр Сергеевич дернул кубинского рома, расчувствовался и пригласил зайти. Прямо у калитки поднес лафитничек, закусить дал соленым огурцом. Наверное, в Венесуэле так у них принято. Но в дом не провел, стал показывать только что воздвигнутый, отдельно стоящий от дома туалет, больше похожий на здание дома культуры сталинской постройки. Правда, обошлось все-таки без колонн. Я зашел — красота! Кафельная плитка с изображением Симона Боливара на белом коне, такой же белый унитаз, мощное сливное устройство… Александр Сергеевич был настроен исключительно добродушно. «Облегчись хоть раз по-человечески, амиго», — сказал он и деликатно закрыл за собой дверь.

ххх

В детстве я чистил зубы скрипучим зубным порошком «Мятный». Его продавали в круглых картонных коробочках. Бывало, что и в квадратных жестяных банках, но это не меняет сути дела: по своему отвратительному вкусу этот сыпучий продукт напоминал школьный мел для писания на доске. Приходилось отплевываться.

Порошком полагалось чистить зубы только утром. На вечер не хватало мужества даже взрослым. После утреннего отплевывания я драил тем же самым снадобьем бляху на широком школьном ремне. Такой бляхой можно было и вправду гордиться, от тощего живота исходило почти самоварное сияние. Самовар у нас имелся, и я знаю, что говорю.

Но вот ведь парадокс: пока я пользовался противным порошком, с зубами было все в порядке — они росли и не крошились, походы к дантисту были редки. Но потом по неведомой причине порошок пропал из торговой сети. Возможно, из-за своей баснословной дешевизны. Но нас убеждали и убедили, что если чистить зубы вкусной пастой два раза в день, то необходимость походов к стоматологу отпадет навсегда. В общем, пришлось перейти на пасту, в которой полезных ингредиентов больше, чем в таблице Менделеева. И правда: чистка зубов перестала быть испытанием. Но и против фактов не попрешь: именно с тех пор мои зубы начали портиться, половины так вообще нет. И зачем, спрашивается, ученые мужи зубы нам своей наукой заговаривали?

Прогресс не любит стариков, старики не любят прогресс. Они сделаны из разного материала.

ххх

Эдик Кульпин любил тепло и ту научную дисциплину, которую он назвал социоестественной историей. Она занимается тем, как природные изменения и катаклизмы влияют на жизнь общества. Ну и как человек губит природу.

В тот год Эдик устроил конференцию рядом с Туапсе. Вот собрался в перерыве десяток ученых людей на берегу теплого Черного моря. Разделись. Но вместо того, чтобы по-тихому насладиться солнышком и морем, составили лежаки в кружок и заговорили о том, что нас волновало: о глобальном потеплении, о проклятом течении Эль-Ниньо, о вмешательстве человека в дела природы и Бога… Слова «катастрофа», «бедствия» и «антропогенный фактор» срывались с горячечных губ. Меся раскаленный пляжный песок, мимо прошествовала супружеская пара средних лет. Глядели на нас с нескрываемым испугом. Перекрывая дискуссию, до меня донесся сочувственный женский голос: «Погорельцы, наверное».

ххх

Рай по-буддийски — это такое место, где не холодно и не жарко, а просто приятно. Времен года там попросту нет. Сколько ни интересовался у своих соотечественников, хотят ли они проживать в таком раю, никто не согласился. Кому-то непременно требовалась для счастья снежная баба с морковным носом, кому-то не хватало санок, скребущих скрипучий снег. В нашенском раю рядом с пляжем и морем обязательно должен быть пункт по прокату лыж. Взрослые особи мужского пола неоднократно заявляли, что не могут представить себе счастливой жизни без стопки водки под огненные щи, употребляемые непременно с морозца. Так что шансы на превращение буддизма в государственную религию Российской Федерации я оцениваю скорее отрицательно.

ххх

Знание французского языка обслуживающим персоналом гостиницы, в которой я остановился, однажды сильно выручило меня. Дело было в Слюдянке, в интуристовском отеле с окнами на Байкал. Замки в номерах там были самозахлопывающиеся. И когда, налюбовавшись вдосталь чистейшей водой, я уже собирался убывать со своего второго этажа, в предотъездной запарке я выскочил в коридор, а дверью при этом хлопнул. Ключ же остался внутри.

Поскольку автобус к моему самолету отправлялся через полчаса, я заволновался, но не слишком, поскольку в гостинице всегда имеется дубликат ключа. Подбегаю к администраторше, а она флегматично объясняет, что дубликат утерян. Что делать? Администраторша зовет Толика. Толик же объявляет, что поскольку имеется дубликат от точно так же расположенного номера на третьем этаже, то проблема решается легко. Идем туда, стучим — ответа нет. Тогда Толик вставляет ключ в скважину, поворачивает его. Входим и — о, ужас! — видим на интуристовской кровати парочку иностранов вполне почтенного возраста, которые занимаются в дневное время любовью. Видно, байкальская водичка подействовала на них омолаживающе.

Немая сцена, все остаются на своих местах, но никаких действий не производят. У Толика гаснет его папиросина. До автобуса остается пятнадцать минут. И тут Толик слегка приседает на манер какого-нибудь куртуазного шевалье, по-русски широко разводит руками и вместо ожидавшегося мною «Ни фига себе!» произносит фразу на чистейшем французском языке: «Pardon, Madame!» После этого бросается к балкону и тянет меня за собой. Оттуда он смотрит вниз, убеждается, что моя балконная дверь открыта, выплевывает окурок и распоряжается: «Лезь вниз!» Я лезу, хватаю свой рюкзак и в результате мне удается вскочить в уходящий автобус.

В ответ на мое отправленное из Москвы благодарственное письмо Толик сообщил, что те пенсионеры оказались вовсе не французами, а обыкновенными шведами.

ххх

По соседству с нашей съемной истринской дачей обитал пропащий мужичок Сашка Фатин. Жил в хибаре, сколоченной из гнилых досок, армированных ржавыми кровельными листами. Многие истринцы трудились на подземном военном заводе и прилично зарабатывали, но Сашку оттуда выгнали — пил отчаянно. Так что он работал грузчиком в мебельном магазине. Безобразная опухлость скрадывала черты лица, лишая его первородной узнаваемости. Синюшная наколка на предплечье — «не забуду мать родную» — тоже не могла служить дифференцирующим признаком. Таких наколок делали много — не сосчитать, что является несомненным свидетельством крепости тогдашних семейных связей. Сашка передвигался на коротких негнущихся ногах, нелепо размахивая воткнутыми в жилистое тело руками. Словом, походил на сработанную топором заготовку настоящего человека. Такой вот русский Пиноккио с обломанным носом. Нос Сашке и вправду перебили в каком-то побоище. Однажды он вдруг зачем-то захотел поздороваться со мной за руку, и на моей детской ладошке остался землистый след его непутевой жизни.

Зарплату, понятно, Сашка пропивал дотла. Его жена Надя убиралась в школе, остальное время ковырялась на огороде, который служил главным источником семейного пропитания. Огород был монокультурным — одна картошка. Только где-то с краю расползались огуречные плети. Сашка уважал огурцы в качестве закуски. Он сам солил их в кастрюле, которая когда-то считалась эмалированной. Понятно, что Сашка свою Надю регулярно поколачивал. Она верещала и скрывалась у соседей. Бывало, что и к нам забегала. Она не казалась мне испуганной — подумаешь! Жизнь следует принимать такой, какая она есть. Багровый фингал под глазом делал ее даже интереснее. От чая с баранками никогда не отказывалась. Чай любила послаще.

Дочку лет восьми тоже звали Наденькой. Она обладала огромными страдальческими глазами, которые выцвели еще до ее рождения. Они мало выделялись на фоне обделенной калориями мертвенно-бледной кожи. В общем, вид у Наденьки был чахоточный. Дунь — и ничего не останется, кроме ситцевых лоскутов ее застиранного платьишка. Игрушек у нее не имелось — только одна подобранная на свалке целлулоидная кукла, которую она тщательно укутывала в разномастные тряпки. По лбу куклы расползалась залепленная пластилином трещина. Куклу звали Надюшей. А как еще девочек зовут?

Моя мама была красавицей. Ее-то звали Валей. За ее роскошной косой многие ухлестывали. В Сашке вроде бы ничего человеческого уже не осталось, но он все равно был тайно влюблен в маму. Он робел подходить к ней в обычное время, но в праздничный день получки, после особенно горького возлияния, чувства все равно оказывали себя, и Сашка доплетался до крыльца, на ступеньках которого любила посумерничать наша семья. Доковыляв, с обмиранием глядел на маму, вытягивался во фрунт, приставлял мозолистую ладонь к несуществующей пилотке и горланил: «Рядовой Фатин в ваше распоряжение прибыл!» После этого валился замертво к маминым ногам. Мама фыркала и уходила в дом, а рядовой Фатин еще долго лежал на земле и похрапывал с чувством исполненного до конца долга. В эти часы он и вправду походил на настоящего человека. Любовь, как известно, делает людей красивее. Не знаю, ревновала ли его жена, но рискну предположить, что в этот теплый летний вечер она была довольна тем, что избежала костистой Сашкиной руки, натренированной переноской сервантов и диванов, сработанных из настоящего дерева. Мебели из ДСП тогда еще не изобрели.

ххх

Жила-была Алена Дьяконова. А у Алены жил-был кенар Рики. У него была ярко-желтая спинка, а крылья полосатые, как у воробья. Рики повадился спускаться в сахарницу по ложечке и клевать сладкие крупинки. Алена любила классическую музыку. Рики тоже любил, но не всякую. Когда Алена ставила на проигрыватель симфонию Бетховена, Рики при первых торжественных звуках обиженно улетал из комнаты. Он не любил пафоса, поиски бога его не интересовали, ему были по душе вещи легкие. Тогда Алена ставила пластинку Моцарта, и Рики возвращался — ему нравились веселые люди, которые тоже умеют летать. Когда скрипки взлетали под самые небеса, он занимал свой песенный пост на люстре со стеклянными висюльками. Моцарт играл, Рики щебетал, стекляшки позвякивали и переливались. Потом Рики планировал на пластинку и долго кружился на ней, будто на чудесной карусели. Все были счастливы, включая Моцарта.

ххх

Случились как-то в моем доме две кошки. Мать звали Шунькой. Когда я взял ее котенком, думал, что это будущий кот и назвал в честь знаменитого древнекитайского императора Шуня. Однако вскоре выяснилось, что кот оказался кошкой, и тогда к имени пришлось приделать суффикс — получилась Шунька. Как и положено кошкам, на даче она забеременела, разродилась. Остальных котят я роздал в добрые руки, а вот черную Лиску решил оставить — больно красива. Но у нее оказался дурной характер, она подросла и стала обижать мать: спину выгнет, зашипит и Шуньке по морде врежет. Чтобы поубавить ее агрессию, я решил Лиску стерилизовать.

Звоню в клинику, ласковый женский голос обещает, что их специалисты высшей квалификации сделают все в лучшем виде.

Я отчего-то думал, что ветеринаров будет двое, но приехал один. Мужчина видный, руки волосатые. Ничего, думаю, справится. Гаврилой звать. Спрашивает: «А вы место для операции оборудовали?» Обеденный стол его не удовлетворил — низковат для его роста. Под руководством Гаврилы вытряхиваю из книжной полки содержимое, ставлю полку на стол, вбиваю с тыльной стороны четыре гвоздя — привязать мою Лиску. Гаврила сидит рядом на стуле, покуривает и командует: вот этот гвоздик маловат, а вот этот — велик. Шевелится мысль: а что если сейчас он заставит меня операцию самому делать? Нет, Гаврила сам кошку уколол. Ждем. Лиска вроде заснула, и Гаврила побрил ей живот. Вид животного без шерсти — намного беззащитнее, чем у бритого наголо рецидивиста. Гаврила притрагивается к сизой кожице скальпелем — дергается. Вколол еще. С тем же результатом. Добавил кубик — не берет. «Не кошка, а зверь! — говорит. — Может, тогда другую стерилизуем?» Я отказался.

«С вас семь тысяч» — «За что?» — «А наркоз? К тому же я сюда, между прочим, на такси приехал». Позвонил на следующий день. «Не померла? Вот здоровая! Другая бы уже сдохла. От такой-то дозы! Может, хоть вторую стерилизуем? Со скидочкой?»

Три раза еще звонил со своим спецпредложением. Потом перестал. Но проблема осталась: Лиска проспалась, но характер у нее не улучшился. Но тут нашлась славная девочка, которой Лиска так понравилась, что она затерроризировала своих родителей, и я с облегчением отдал им Лиску. И ей в новом доме оказалось хорошо. Жила себе и больше не вредничала.

ххх

В далекое советское время мой друг Марк Гейхман проживал в Лопухинском переулке, соединявшим Кропоткинскую (Пречистенка) и Метростроевскую (Остоженка) улицы. Двухэтажный дом, в котором жил Марик, предназначили под снос, все соседи уже разъехались, но он упорно отказывался от тех окраинных квартир, которые ему предлагали и пару лет прожил в доме без соседей. Бывшая коммуналка была великовата для нуклеарной семьи, в персональном доме Марка жили, гостили и столовались многочисленные друзья.

В пустом дворе мы гоняли в футбол и устраивали ночные фейерверки возле ограды расположенного рядом боливийского посольства. Милиционер смотрел на нас из своей собачьей будки с завистью, мы наливали ему стакан вина, но он все равно продолжал тосковать. Во время такого приступа тоски поведал трагическую историю, как из охраняемого им посольства пропала породистая собака, и дипломаты развесили в окрестностях объявления о вознаграждении в 200 валютных чеков для отоваривания в «Березке». «Мы эти объявления срывали и округу прочесывали, чтобы чеки нам достались. А эта сука забежала в мексиканское посольство». Даже у милиционеров бывают обломы.

ххх

На берегу Волги расположилась деревня. Когда-то она жила рыбой и жила сытно. До сих пор вековые избы стоят — загляденье! На гербе соседнего города Рыбинска изображены стерляди. И мужики их кушали, и цари. Но потом большевистская власть построила Рыбинский гидроузел, образовалось гигантское водохранилище, окрестности затопило, людей разметало, а газетчики гордо прозвали водохранилище «морем». Стерляди, как известно, в море не живут, их и не стало. Немудрено: гидроузел строили во второй половине 1930-х годов враги народа, они, понятно, и напакостили. Уловов не стало, деревня захирела, несмотря на проведенное электричество.

И вот уже в нынешние времена в этой деревне поселилась москвичка Ксюша, которая явилась туда прямо из столичного банка. Явилась потому, что нашла в деревне свою судьбу. Судьбу звали Василием. Василий — мастер на все руки, Ксюша — женщина с бьющими через край фантазиями. Жить просто так им было скучно, и счастливые супруги открыли в некогда процветавшей деревне частный краеведческий музей. Музей удался на славу, и через несколько лет туда зачастили самые разные люди. Попадались и столичные «штучки». И даже заграничные. Местные мужики призадумались о своем имидже, приоделись и приосанились, многие бросили пить. Как-то неудобно перед гостями в грязи валяться. В общем, мужики решили показать туристам свою деревню лицом. При этом бесподобных наличников, вырезанных дедами, им показалось мало. И тогда посреди огородов, посреди зарослей огурцов, капусты и смородины стали вырастать телескопические пластмассовые пальмы, воткнутые прямо в русскую землю. На некоторых из них даже висели на хвостах почти настоящие обезьяны. Все пальмы были куплены в одном и том же хозяйственном магазине, расположенном в ближайшем райцентре. Владелец магазина потирал руки: «Ни фига себе! Кто бы мог подумать, что я на пальмах поднимусь! Китайская, между прочим, продукция. Раньше пальмы покупали у меня по паре штук в год для шалманов, а тут, вишь, как сказочно расцвело! Надо бы в Африку смотаться — посмотреть, как там люди живут».

Все бы хорошо, да только китайцы фабриковать стерлядей пока не научились. Что с них взять? Косорукие.

ххх

В давнем китайском лечебнике по здоровому и вкусному питанию в качестве наилучшего средства от полового бессилия настойчиво рекомендовался чистый спирт, в который следует бросить три тигриных волосинки. Там подробно объяснялось, как такой спирт получить, однако о том, где раздобыть тигра, не говорилось ни слова. Да, восток — дело тонкое. А уж Китай — и подавно.

ххх

Несколько лет назад я читал публичную лекцию в доме культуры ЗИЛа, который построили братья Веснины на месте уничтоженного большевиками кладбища. Большевики уничтожили, братья Веснины победили в конкурсе и построили. Этот клуб считается шедевром конструктивизма, хотя, на мой вкус, сам конструктивизм шедевром быть не может.

Зимним вечером я зашел в огромный вестибюль дома культуры и потерялся в людских потоках, разнонаправленно стремившихся кто куда: посмотреть кино, послушать музыку, выучить иностранный язык, поглазеть из телескопа на звезды, сгонять партейку в шахматишки или забить козла, дернуть пивка, наконец. Словом, дом культуры оказался заведением мультикультурным.

Поскольку мне в тот вечер выпало быть лектором, я постарался выглядеть презентабельно: аккуратная седина, начищенные ботинки, пиджак, галстук. Я подал куртку гардеробщице одной со мной лет. Она взяла ее, одобрительно оглядела меня с головы до пят, резюмировала: «Вам ведь на танцы?» — и, не дожидаясь ответа, повесила куртку на самую дальнюю вешалку необъятного гардероба. Она имела в виду, что я ищу себе пару, а это, согласимся, требует времени, и уйду нескоро. Это путешествие стоило ей сил, и я не стал рассеивать ее заблуждение.

Вопросов от слушателей лекции было в тот вечер много, я и вправду подзадержался. У одной дамы таких вопросов скопилось столько, что она сопроводила меня до самого гардероба. Дама была в красивом платье с оборками, туфли — на шпильке, от нее пахло чем-то прельстительным. Дама спрашивала, я отвечал. Гардеробщица смотрела с умилением, как мы воркуем. Сама она была в потрепанном синем халате и стоптанных тапочках.

ххх

Дачная соседка Татьяна завела себе симпатичную шавочку. Звать Аурикулой. В ответ на недоуменный вопрос важно пояснила, что по латыни это значит «ушастая». У шавочки и вправду ушки торчком. Татьяна когда-то закончила что-то ботаническое, так что латынь и вправду учила. А еще она рассказала, что «аурикула» — это такой цветок, по другому называется «примула ушковая». Немецкому астроному Карлу Вильгельму Рейнмуту цветок настолько нравился, что в 1931 году он назвал в его честь открытый им астероид. Я не вижу ничего общего между красивым и пахучим цветком и бесформенным куском материи, состоящим неизвестно из чего, но астероид открыл вовсе не я.

Татьяна разводит на своем участке растения на продажу. Примула у нее, разумеется, тоже растет. Татьяна — женщина корпулентная, курит как паровоз, голос сиплый и зычный. Каждое утро она прогуливает без поводка свою шавочку мимо нашего дома. Собачка — своенравная и непослушная, каждую прогулку пролезает под забором на наш участок, и каждое утро я слышу мощный Татьянин голос: «Аурикула! Куда, прошмандовка, пошла!»

Такое чудесное сочетание латыни со среднерусским наречием…

ххх

На днях приснился сон. Будто бы я вышел прогуляться по городу, в руке — букетик незабудок. Мне повстречалась изящная дама пенсионного возраста — благородная седина из-под очаровательной шляпки, туфли на звонких каблучках, почему-то захотелось поцеловать ей руку. Я спросил разрешения и получил его. И вот мы уже оживленно беседуем о чем-то возвышенном. Я дарю ей незабудки. Она говорит: «Я не могу их взять, мне это неудобно, вы ведь кому-то другому их приготовили». Отвечаю: «Я всегда выхожу погулять с букетом. И всегда возвращаюсь без него — обязательно встретишь приятного человека, которому приятно подарить цветы».

Вот так бы каждому и жить — с заранее припасенным букетом в руках! Глядишь, все мы стали бы счастливее. Но это был сон, просто сон, который даже и не каждому может присниться.

ххх

Средневековый японский сочинитель Камо-но Темэй как-то сказал: рыбе не надоедает вода. А вот нам мгновенно надоедает все. Хочется новенького: новой воды, нового воздуха, новой планеты, новой жены, новой войны, нового маразма.

Мы стали жить дольше, а наши вещи — меньше. Собственно говоря, и вещами их назвать трудно — они сделались одноразовыми. За время их мотыльковой жизни не успеваешь ни привыкнуть к ним, ни полюбить. Чуть что — и на помойку. С такими вещами и твоя жизнь превращается в одноразовую. Где вы, советские товары длительного пользования? Где вы, шубы, чугунные утюги и часы с хриплым боем, которые переходили из поколения в поколение? Нынешний мир устроен так, чтобы у тебя не стало привычек. Как можно ожидать от нынешнего человека феодальной преданности? Какие вещи, такие и люди. Или все-таки: какие люди, такие и вещи?

Нам нечего оставить в наследство. Что завещать потомкам? Только слова. Слова, подаренные одушевленному пространству.