Айя

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

 * * *

Элис Перрин

Айя

Chunia, Ayah by Alice Perrin (1901)

Перевод Полины Бречаловой и Софьи Македонской

* * *

— Надеюсь, вам ясно, что я не верю в привидений?

Моя собеседница, старая дева, замолчала и оглядела меня с сомнением, и я, встревожившись, как бы мне не упустить в конце концов историю, за которой я так долго охотилась, поспешила успокоить ее, после чего та, к моему облегчению, продолжила.

* * *

Безусловно, случай совершенно невероятный, и даже сейчас я не знаю, что и думать, хотя прошло уже много лет. Однажды зимой в Индии, когда я присматривала за домом своего брата, я получила письмо от подруги, умолявшей меня нанести ей давно обещанный визит. Она писала, что ее муж на месяц отправляется на сборы военного округа, и, так как она не может поехать вместе с ним, они с дочкой останутся совсем одни, и я очень ее обрадую, если приеду. В конце концов я приняла приглашение, хоть мне и не по душе было оставлять брата на милость слуг, и после долгого, знойного путешествия прибыла на нужную станцию в пять часов вечера.

Моя подруга, миссис Поллок, встречала меня на платформе, а у вокзала нас ожидала бамбуковая повозка; мы забрались в нее и в скором времени ходко покатили по белой грунтовой дороге. Мэри тотчас принялась рассказывать истории о своей дочурке Дот — до чего она высокая для своего возраста (год и восемь месяцев!), как она кушает, как она лепечет, что о ней говорит айя* и прочее.

Должна вам признаться, что к детям у меня душа не лежит; против них я ничего не имею, когда они там, где им и надлежит быть (подальше от меня), но я не представляю, как с ними обращаться, и всегда опасаюсь, вдруг они что-то эдакое скажут или сделают. Вот почему, как бы ни была мне приятна сама Мэри, предмет ее разговоров меня не слишком-то интересовал. Когда мы прибыли, она, представьте себе, спросила, что бы я предпочла — сперва увидеть Дот или выпить чаю! Я решительно выбрала чай, потому что чрезвычайно устала и хотела пить, да и к тому же посчитала, что стоит мне уступить ей сейчас, и весь мой визит будет вертеться вокруг Дот.

После чая меня проводили в комнату, и Мэри привела свое сокровище, чтобы я могла им полюбоваться. Это был самый прекрасный ребенок, которого я только видела; ее серьезное, милое личико покорило мое лишенное материнских чувств сердце, и в кои-то веки все предубеждения покинули меня. Мэри передала ее мне, а сама стояла рядом, сияя от гордости и восторга, пока я потрясывала игольницей, звенела ключами и проделывала разные глупые трюки, чтобы развеселить Дот, которая, я была убеждена, вот-вот разразится воем. Но она наблюдала за моими несуразными попытками развлечь ее с таким внимательным и серьезным видом, что становилось неловко, и я, хоть и была очарована малюткой, все же вздохнула с облегчением, когда она снова захотела к маме.

Мэри позвонила айю, чтобы та отвела девочку в детскую; вошла женщина с мрачным, красивым лицом и увела свою воспитанницу. Я заметила, что у айи, судя по всему, скверный характер, но Мэри заверила меня, что с ней готова отпустить девочку куда угодно и что эта айя — настоящее сокровище.

Следующим утром меня разбудила мягкая ладошка на моем лице, и, открыв глаза, я увидела, что у моей постели стоит Дот.

— Малютка, что же ты тут делаешь совсем одна? — спросила я, усаживая ее к себе, и вдруг поняла, что ноги у нее мокрые, хоть выжимай.

Она подняла мокрую ножку и внимательно ее осмотрела, после чего указала на открытую дверь ванной. Со своего места на постели я увидела опрокинутый кувшин и разлитую воду — очевидно, проделки Дот. Я надела халат и отнесла девочку к матери, объяснив, что произошло. Мэри торопливо стянула с нее мокрые носки и туфельки и позвонила айе; та вскоре вошла и молча встала, наблюдая за своей госпожой.

— Как ты могла оставить ее одну? — сердито воскликнула Мэри и, подобрав носки и туфельки Дот, кинула их айе, приказав принести другие, сухие. Одна из туфелек ударила ее по щеке: Мэри была раздражена и бросила их чересчур сильно. Никогда не забуду, с каким лицом айя вышла из комнаты*. Это был взгляд самого дьявола, но Мэри ничего не заметила, потому что была занята тем, что растирала холодные ножки дочери.

— Мэри, прошу, избавься от нее, — вырвалось у меня. — Уверяю тебя, эта айя просто чудовище. Как она на тебя посмотрела! Ничего ужасней я в жизни не видела.

— Моя дорогая, ты совершенно понапрасну невзлюбила Чунию, — добродушно отмахнулась Мэри. —  Она поняла, что провинилась, и ей стало стыдно.

На этом наш разговор окончился; но я никак не могла избавиться от своей неприязни к айе; к тому же с каждым днем моего визита я все больше привязывалась к малютке Дот, и потому мне было невыносимо видеть девочку вместе с ней. 

Месяц в доме Мэри пролетел незаметно, и мне было жаль, что он закончился, особенно когда вскоре после моего возвращения брата неожиданно вызвали по делам и я осталась одна. Я тосковала по Дот сильнее, чем ожидала, потому что до смешного сильно привязалась к этому крохотному человечку с большими темными глазами и короткими светлыми кудряшками; и потому не могу описать словами, что я почувствовала, получив письмо от мистера Поллока с ужасным известием о смерти девочки.

Я перечитывала его снова и снова — и не могла поверить в написанное. Все случилось так внезапно! Я совсем недавно простилась с Мэри и Дот на станции, и в последний раз, когда я видела девочку, она сидела на руках у матери и усердно посылала мне воздушные поцелуи своими пухлыми ладошками — полная жизни и здоровья.

Письмо бедного мистера Поллока было проникнуто скорбью. По его словам, в один из дней девочка заблудилась и, должно быть, упала в речку, что протекала в глубине сада, ведь в воде нашли ее шляпку, а на берегу — игрушку, с которой она была в тот день. Все силы были брошены на поиски, но больше никаких следов найти не удалось. Бедная мать обезумела от горя, и мистер Поллок телеграфировал прошение об отпуске, намереваясь незамедлительно увезти ее в Англию. Он также сообщил, что они с женой убеждены: беда бы их миновала, не попроси Чуния накануне страшной трагедии отпустить ее на пару дней. Мэри, продолжал он, сама отправила мне письмо с просьбой взять ту к себе, потому что ей была невыносима сама мысль о том, что айя, столь любившая их девочку, отправится к кому-то постороннему, ведь несчастная, убитая горем Чуния была верной служанкой.

Я немедленно телеграфировала, что с готовностью возьму к себе Чунию. Я позабыла свою прежнюю неприязнь к ней и думала лишь о том, что рядом со мной будет кто-то, кто так хорошо знал и любил девочку. Когда айя прибыла, меня поразило, до чего сильно она изменилась. Она страшно осунулась, а глаза ее казались огромными и горели странным блеском. Поначалу она была молчалива, но стоило мне заговорить о бедняжке Дот, ударялась в слезы, так что я оставила эти попытки, видя, до чего невыносимо ей вспоминать о девочке.

В первую ночь она помогла мне раздеться, но не стала уходить, а все стояла и смотрела на меня, не говоря ни слова.

— В чем дело? — спросила я.

— Мем-сахиб, — заговорила она шепотом, оглядываясь через плечо, — могу ли я остаться в вашей гардеробной сегодня ночью?

Я охотно дала свое согласие, потому что понимала: нервы ее были расстроены и ей не стоило оставаться одной. После я легла в постель и проспала, должно быть, несколько часов, как вдруг проснулась, и мне почудилось, будто в гардеробной кто-то пронзительно плачет. Я прислушалась — снова эти страшные рыдания. Несомненно, это был голос ребенка, и от ужасного отчаяния и боли в каждом звуке разрывалось сердце. Я была уверена, что какой-то туземный малыш заблудился и теперь жалобно звал маму.

Я зажгла свечу и прошла в гардеробную, где, к своему изумлению, увидела, что Чуния стоит на коленях у двери, ведущей на веранду. Крепко вцепившись в ручку, она изо всех сил тянула дверь на себя, словно кто-то пытался открыть ее с другой стороны.

Я спросила, что она делает и не знает ли, чей ребенок плачет снаружи. Она вскочила на ноги и угрюмо ответила, что не слышала никакого детского плача. Я открыла дверь и вышла на веранду, но ничего не увидела и не услышала, и мои оклики остались без ответа. Решив, что это, вероятно, разыгралось мое воображение или к нам забрел какой-то зверь, я вернулась в постель и крепко проспала всю оставшуюся ночь.

Следующим вечером я была в гостях, а когда вернулась, то страшно удивилась, услышав голос из гардеробной. Я поспешила внутрь и вновь увидела, как Чуния стоит на коленях у двери на веранду и во весь голос умоляет кого-то: «Уйди, уйди». Стоило ей заметить меня, она вскочила и, охваченная волнением, подбежала ко мне.

— О, мем-сахиб! — прокричала она. — Прикажите ей уйти!

— Кому? — спросила я.

— Дотти-бабý, — взвыла она, заламывая руки. — Она плачет, она просится ко мне — послушайте, послушайте!

Она затаила дыхание и замерла, и я со всей серьезностью заявляю, что, пока мы стояли и прислушивались, я слышала, как за дверью плачет и стонет ребенок. Я онемела от ужаса и потрясения, слушая, как жалобный плач становится то громче, то тише, но потом, распахнув дверь, подняла свечу высоко над головой. В свече не было необходимости, ведь стояла полная луна, но никакого ребенка там не оказалось, веранда была совершенно пуста. Я решила во всем разобраться, поэтому отправилась в комнаты слуг и созвала их всех. Но ни у кого не было объяснения детскому плачу, и, несмотря на то, что мы все хорошенько обыскали, ничего найти не удалось. В конце концов слуги вернулись к себе, а я — на веранду, где застала Чунию в крайне взволнованном состоянии.

— Мем-сахиб, — заговорила она; кулаки ее были сжаты, а глаза побелели от страха, — если я вам все расскажу, она уйдет?

— Да, да, — поспешила успокоить ее я, — расскажи мне все, что захочешь.

Не говоря ни слова, она схватила меня за руку, привела в гардеробную и со всей осторожностью закрыла  дверь.

— Встаньте спиной, — прошептала Чуния, — чтобы она не вошла.

Я боялась, что оказалась один на один с сумасшедшей, поэтому сделала все, как она велела, и спокойно ожидала ее рассказа. Она прошлась туда-сюда по комнате и наконец начала говорить, почти нараспев.

— Это все я, — протянула она. — Это я убила девочку, малютку Дотти-бабý, и вот она за мной пришла. Вы слышали, как она плакала сегодня и прошлой ночью. Мем-сахиб кинула в меня туфельку и разозлила меня, и дьявол вселился мне в сердце. Я отпросилась у мем-сахиб, я ушла, но он был слишком силен, он тянул меня обратно и твердил: Убей! Убей! Я боролась и сопротивлялась его голосу, но тщетно. И тогда, на второй день, я прокралась обратно и спряталась в кустах, выждала, когда девочка останется одна, а потом увела ее и убила. Она была так рада меня видеть, все смеялась и лепетала, но потом увидела дьявола в моих глазах, испугалась и заплакала точно так, как вы слышали сегодня ночью. Я обхватила ее белую шейку руками — посмотрите, мем-сахиб, какие они у меня большие и сильные, — и все сжимала и сжимала, пока она не умерла, и тогда дьявол покинул меня. И я поняла, что натворила. Я не могла разжать ее пальчики на своей юбке, так крепко они вцепились, поэтому я сняла юбку и завернула девочку в нее…

Она вдруг остановилась. За все это время я не проронила ни слова, стараясь не закричать от ужаса.

— И что же было потом? — спросила я.

Чуния оглянулась, как загнанный зверь.

— Не помню, — пробормотала она, — река, я побежала к реке…

Вдруг из сухих, запекшихся губ вырвался крик; она заломила руки и без сознания упала подле меня. Изо рта у нее шла пена.

После этого Чунию признали безумной, и доктор предположил, что ее состояние, по всей вероятности, было довольно опасным уже несколько месяцев. Я рассказала ему о ее ужасном признании, но он ответил, что все это, возможно, привиделось ей в бреду.

Я навестила ее только однажды, сразу после того, как ее поместили в лечебницу, но зрелище это было таким печальным, что больше я не приходила. Она сидела на полу своей тюрьмы, укачивая воображаемого ребенка и напевая ту причудливую колыбельную, что поют все айи, и когда я заговорила с ней, она лишь уставилась на меня пустыми, тусклыми глазами и продолжила свое монотонное пение, словно и вовсе меня не заметила.

* * *

— Но кто же тогда плакал? — осмелилась спросить я.

— Боже, ну откуда мне знать? Понятия не имею, — ответила она с раздраженным недоумением. — Дух малютки Дот? Не могу поверить. Но все же… все же… что тогда?

Об авторе

Элис Перрин (1867–1934) родилась в Массури, в Британской Индии. В юности была отправлена в Англию на учебу, но уже в 1886 году вернулась обратно, когда вышла замуж за Чарльза Перрина, служившего в Индии инженером.

В 1889 году Чарльз Перрин был назначен руководить строительством акведука, из-за чего Перрины вынуждены были проживать в джунглях. Именно в этот период Элис начала писать — по собственному признанию, от скуки и одиночества. Первыми ее произведениями были короткие рассказы и заметки о жизни в Индии, которые она посылала в разные журналы — в индийский «Пайонер», в лондонскую «Белгравию» и другие. В 1894 году она опубликовала дебютный роман «Во искушение» (Into Temptation), но настоящее признание читателей и критиков ей принесло собрание рассказов о привидениях «К востоку от Суэца» (East of Suez), опубликованное в 1901 году. Несмотря на то что творчество Элис Перрин было хорошо знакомо ее современникам, сейчас оно не так широко известно. На русский язык ранее переводился только один ее рассказ — «Преступление Колфилда». Рассказ «Айя» взят из того же сборника о привидениях.