Барабан факира

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

От составителей

Самые значительные шедевры индийских литератур уже так или иначе известны нашему читателю, хотя до всестороннего знакомства со словесным творчеством на языках Индии нам еще далеко. Однако существует еще один важный пласт наследия, доступный для изучения и перевода, — произведения, созданные в Индии на английском языке. Помимо собственно индийских англоязычных авторов — от Разипурама Нарайана до Арундати Рой, — к этому направлению относятся и англо-индийские писатели, то есть британцы, жившие в колониальной Индии и писавшие о ней с точки зрения европейцев. Самые известные имена, которые приходят на ум, — это Киплинг и позже Оруэлл с его индо-бирманским опытом, однако наряду с ними была и большая группа авторов той эпохи, совершенно не известных у нас и, более того, оказавшихся почти забытыми и на родине в Британии, и в независимой Индии.

Между тем англо-индийская литература, бытописательная и приключенческая, не утратила ни своего очарования, ни актуальности. Ее авторами часто оказывались жены колониальных чиновников и офицеров, писавшие на досуге, либо сами колониальные служащие. Складывается впечатление, что женщинам-писательницам принадлежат особенно точные наблюдения над жизнью в «Британском Радже»: можно предположить, что в роли хозяек дома женщины теснее контактировали с местными жителями, больше узнавали об их обычаях, образе жизни и о тех трудностях, несправедливостях и настоящих трагедиях, которые несла с собой колонизация.

Непреодолимая, казалось бы, завеса между европейским и азиатским мирами начинает истончаться — и это хорошо заметно в жанре готического рассказа, который особенно расцвел в англо-индийской литературе. Восток предстает в этом жанре таинственным и слегка экзотизированным, однако он оказывается равен рациональному Западу, так что две стороны все время должны находить общее решение сюжетного конфликта. Здесь не идет речи о полном подчинении одного мира другому, о господстве «разума» над «суеверием». Попав в Индию, даже английский генерал может стать после смерти призраком, а строгая леди и рассеянный чиновник — разделить с местными жителями веру в потустороннее и благодаря этому немного лучше их понять. В англо-индийских рассказах о таинственном привлекают не только сюжеты и удивительные проделки призраков, но и внимательность взгляда, и попытка разобраться в том, что представляет собой глобальная империя для населяющих ее людей.

 * * *

Флора Энни Стил

Барабан факира

The Fakeer’s Drum by Flora Annie Steel (1893)

Перевод Анастасии Чурсиной 

* * *

«О, всемогущая виктория, V.R., reg. britannicorum (V.I., Kaiser-i-Hind)*, окажите подателю сего прошенья милость, разрешив восхвалять Всевышнего игрой на маленьком барабане, и слуга ваш всегда будет молиться за здравие вашего величества…»

Так было написано на клочке индийской бумаги с печатью для прошений. Не требовалось даже смотреть на приписанный титул императрицы, чтобы понять: это не первое его появление в суде*. Выражаясь яснее, от бумаги шла «настоящая выдержанная рыбья вонь»*, предполагавшая многолетнее соседство с немытым человеческим телом. Я посмотрел на мужчину, принесшего прошение, — самый обычный факир* стоял, смиренно сложив руки, — и меня поразило тоскливое ожидание на его лице. Лицо это было одновременно полно надежды и лишено ее. Я повернулся за объяснением к своему сариштедару*, но встретил лишь его улыбку, которая не замедлила отразиться и на лицах собравшихся в кружок клерков. Судя по всему, этот факир уже давно стал предметом насмешек.

— От него чрезвычайно много шума, сэр, — весело ответил мой сариштедар, — и при том он имеет обыкновение располагаться всего в паре шагов от бунгало, выделенного для проживания председателю суда. Поэтому британские судьи возражают и всегда ставят «на-манзур» (отклонено).

При звуке знакомого слова надежда покинула лицо старика; казалось, он еще больше сгорбился, но так ничего и не сказал.

— И давно он приходит? — спросил я.

— Четырнадцать лет, сэр. Неизменно в день вступления в должность председателя, и неизменно «на-манзур». — Он обмакнул перо в чернила и предусмотрительно стряхнул капли.

— «Манзур» (удовлетворено), — мгновенно решившись, сказал я. — «Манзур», пока я председательствую.

Это место я буду занимать всего-навсего месяц. Я всего лишь временный заместитель, пока судья в отпуске. Всего лишь месяц, а нищий старик прождал четырнадцать лет, чтобы восхвалить Всевышнего игрой на маленьком барабане! Меня поразило, насколько эта история жалка и нелепа; однако окружавшие меня улыбки вдруг сменились бесконечно удивленными взглядами. Поразился и сам факир. Мне показалось, без своего прошения он почувствовал себя потерянным: я видел, как неуклюже он ощупывал карман, когда приставы выпроваживали его из суда, что свойственно янычарам как на востоке, так и на западе.

Той ночью, пока я раздумывал, достаточно ли покурил и достаточно ли позевал, чтобы суметь заснуть в стоградусную жару* при сотне миллионов москитов, мне внезапно открылась вся мудрость поговорки о благих намерениях. Как точно сказано! Я был уверен, что мой сариштедар немного приукрасил, описывая факира; теперь я осознал, насколько же он прав. Факир и правда производил «чрезвычайно много шума». Бессмысленно пытаться добавить хоть йоту к этому описанию, особенно для тех, кто не знаком с пыткой, которую представляет из себя индийский барабан. На рассвете я был уже в седле и радовался тому, что наконец могу сбежать из собственного дома и от бесконечных «трам-там-там», сводивших меня с ума.

Когда я вернулся, старик ожидал меня на веранде, на лице его было величайшее удовлетворение; и возникшее во мне желание его убить, при мысли об оставшихся двадцати девяти ночах, испарилось из-за одного только выражения лица факира. Истинное счастье — удел немногих, но, видимо, он входил в их число. Он поклонился мне до земли.

— Хазур*, — сказал он, — вчера ночью моя радость нарушила твой покой. Более этого не случится. Покровитель бедных будет спать в умиротворении, даже если его покорный слуга всю ночь будет восхвалять Господа ради него. Всевышнему нет надобности в громком барабане.

Я сказал, что рад это слышать, и мое самоуспокоение сохранялось до тех пор, пока я не положил голову на подушку, несколько раньше обычного. Затем я почувствовал легкую пульсацию в воздухе, как бывает после низкой органной ноты, — пульсацию, которая проникла мне в ухо и осталась в нем, — настолько легкую, что я мучительно пытался расслышать, звучит ли она еще или уже угасла. «Трам-там-там-там, трам-там-там-там, трам…» Даже сейчас, записывая эту историю, я борюсь с порывом бесконечно повторять этот ненавистный ритм. Я вынужден отложить перо и взять новое, перед тем как продолжить.

Я обойду молчанием те душевные муки, которые мне пришлось пережить. Было бы довольно просто отозвать разрешение, но мысль об одном месяце против четырнадцати лет ожидания продолжала убеждать меня в собственном благородстве. Как представитель «всемогущей виктории, reg. britannicorum» и так далее, я дал этому человеку право восхвалять Всевышнего игрой на маленьком барабане, и мое решение было окончательным. Но все усилия привели лишь к тому, что из-за напряжения мои нервы стали совершенно расстроены. Стоял разгар жаркого сезона — эти ужасные две недели перед началом дождей, — я же был молод и совершенно одинок. Каждое утро, чувствуя себя настоящей развалиной, я проезжал мимо лачуги факира у ворот, он спрашивал меня, хорошо ли я спал, и я лгал ему. Какой толк в страданиях, если это не делает никого счастливее?

Наконец одним вечером — двадцать первого дня моей службы (я помню в точности, так как вычеркивал дни в календаре, словно школьник) — я сидел у себя в саду среди олеандров и уже уверился, что сну моему ничто не помешает. Пролился дождь, прохладный ветер колыхал влажные деревья, лихорадочная бессонница осталась позади. Лампу осаждали облачка крылатых термитов: чему удивляться, если их ходы пронизывали все стропила в старом бунгало так, что те едва не рушились? А впрочем, какое мне было до этого дело? Я собирался идти спать. И проспал, как младенец, почти до рассвета. Но вдруг — о, ужас! — случилось страшное! Прямо на веранде оглушающе громко раздалось: «ТРАМ-ТАМ-ТАМ-ТАМ!»

Через мгновение в ярости я вскочил с постели. Должно быть, воплощение самого дьявола ходило по дому. В лунном свете я устремился за ним. Никаких следов; только олеандры белели среди темной листвы, да пара светлячков — и больше ничего.

«Трам-там-там-там!» — раздалось за углом, в этот раз тише.

Но и здесь никого!

«Трам-там-там-там!» — прозвучало теперь не громче шепота, но все же достаточно слышно, чтобы источник звука можно было выследить. В поисках я обошел весь дом и оказался на веранде, откуда начинал свой путь.

И здесь ни следа — ни звука!

Боже правый! Что это было? Удар, гром, грохот и рев земли! Дом! Крыша!

Позже, когда при разгорающемся свете зари мы осмотрели повреждения, то увидели, что самое большое стропило упало прямо на подушку, где еще за несколько минут до обрушения крыши была моя голова. Первые лучи солнца переливались на все еще блестящих от дождя деревьях, и я, решив удовлетворить свое любопытство, отправился к лачуге факира. Но на ее месте была лишь груда развалин, и, когда из-под источенных термитами балок мы вытащили старика, доктор сказал, что он уже несколько часов как умер.

Некоторым эта история может показаться странной; другие же согласятся с моим сариштедаром, который, проведя утро за словарем доктора Джонсона* и кадастром домов и участков, поведал мне, что «на сей несчастной земле подобные катастрофы случаются прискорбно часто во время проливных дождей, следующих за продолжительной засухой».

Об авторе

Флора Энни Стил (1847–1929) родилась в Англии, однако из-за финансовых проблем ее семье пришлось переехать в Шотландию, где она и выросла. Отец Флоры был государственным чиновником. В семье было одиннадцать детей, из них официальное образование получили только сыновья; Флора же училась дома самостоятельно по книгам из библиотеки отца. В 1867 году вышла замуж за Генри Стила, служащего индийской колониальной администрации, и уехала вместе с ним на субконтинент, где прожила двадцать два года, по большей части в Пенджабе. Она интересовалась культурой и обычаями Индии, изучала местные языки, занималась образованием и правами индийских женщин. Она открыла несколько школ для девочек и позже была назначена инспектором учебных заведений.

В 1889 году, после отставки мужа, Флоре Энни Стил пришлось вернуться в Шотландию, где она написала большую часть своих произведений. С 1880-х по 1920-е годы вышло около тридцати ее книг. Большинство ее романов описывали современную англо-индийскую жизнь, но были и исторические романы об Индии — четыре из них посвящены Великим Моголам. В своих рассказах она часто иронизирует над британцами, не способными ассимилироваться, и индийцами, которые активно перенимали западный образ жизни. Индийской готике посвящены несколько сборников ее рассказов, включая «Главный путь и другие рассказы» (1897, In the Permanent Way, and Other Stories), — один рассказ из него представлен в нашей подборке.