«Зверик из Америки»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Галина Александровна, совсем недавно издательство «Бослен» выпустило написанную вами книгу «„Милые мои Элли…” Американская одиссея Владимира Маяковского». Это уже третье по счету ваше издание о жизни и творчестве поэта: до этого были «Я еду удивлять! Марш поэта по стране и миру» (2021) и «Не таковский Маяковский! Игры речетворца» (2023). А как вы вообще пришли к Маяковскому? И что лично для вас значит его поэзия?

— Началось все с того, что после окончания института я пришла работать в музей. Надо признать, в музее я хотела работать еще со школьных времен: я поэтизировала музей и все, что с ним связано. Мне всегда казалось, что там работают люди какого-то тайного знания. Поэтому из всех возможных применений своего филологического диплома я выбрала это место работы. А вот то, что «музеем» оказался именно Государственный музей В. В. Маяковского, — чистая случайность. Прошло уже более 45 лет, но о своем решении я ни разу не пожалела.

А Маяковского я полюбила, когда была подростком. Ведь все подростки любят Маяковского, это их поэт: даже самые обычные слова у него укладываются в строчки совершенно по-особому, в его поэзии слышится и бунтарское, подростковое несогласие, и в то же время отчетливо звучит какая-то обнаженная искренность. Оказавшись в музее, я по-новому открыла для себя Маяковского, и моя любовь к нему тоже стала другой. На мой взгляд, Маяковский — выдающийся представитель своего времени, человек, сумевший ярко выразить в стихах свою эпоху, наполненную утопиями, обольщениями, восторгом и разочарованиями. Вспомним Гёте: «Лишь тот живет для вечности, кто живет для своего времени», — и в данном случае это именно так. 

— Расскажите, пожалуйста, как возник замысел «Милых Элли»? И кому, на ваш взгляд, эта книга будет интересна?

— Замысел книги принадлежит главному научному сотруднику ИМЛИ РАН Вере Николаевне Терехиной. Она была и идейным вдохновителем, и комментатором, и, можно сказать, моим главным наставником в ее написании. А задумка издания возникла в преддверии юбилея — столетия со дня рождения дочери Маяковского, Елены Владимировны Маяковской (она родилась 15 июня 1926 года). В книге мы хотели показать комплексную картину, всесторонне представить произошедшее: в результате получились и рассказ о судьбе женщины, прошедшей под знаком любви к поэту, и история о трагической судьбе самого поэта, и вместе с тем описание того, как жизнь дочери оказалась связана с личностью отца, которого она видела только раз в раннем детстве.

Эта книга, мне кажется, будет интересна всем, кто любит мемуарную литературу. Но в то же время «Милые мои Элли» вполне можно назвать и книгой биографически-художественной. Элли-младшая узнала, кто ее настоящий отец, когда ей было десять лет. И дальше, по мере взросления, год за годом, ее мама рассказывала ей эту историю: конечно, сначала в общих чертах, а затем, когда дочь стала задавать все больше и больше вопросов, — подробнее. Причем история эта рассказывалась шепотом, потому что была тайной, тайной только их двоих, мамы и дочки. Но можем ли мы к этой истории, которая пересказывалась 20–30 лет, относиться как к несомненному документу? Мне кажется, что сама Элли за это время ее неоднократно подвергала литературной обработке, сложила ее как балладу. При этом какие-то подробности, которые, возможно, царапали ей душу или которые нельзя было озвучивать ребенку, опускались, какие-то, наоборот, усиливались. Но всякий раз, когда мы читаем мемуарную литературу, мы не можем знать наверняка, что в нее включили, а что оставили за скобками. Конечно, воспоминания Элли-старшей, оставленные на магнитофонной пленке и отчасти на бумаге, пересказанные дочерью, — это не фактографический материал, но в то же время это практически единственный источник сведений об этих отношениях, ему и приходится следовать. 

Если мы вычеркнем эту историю отношений из биографии Маяковского (как она, собственно, и была вычеркнута много лет), что мы будем знать о поездке в Америку? Только лишь то, что он написал там очерки «Мое открытие Америки». Но в таком случае многое из того, что происходило с поэтом после 1925 года, мы просто не сможем понять. Произойдет разрыв нити его судьбы. Мне кажется, любые лакуны в биографии, а тем более в биографии такого человека, как Маяковский, обязательно должны заполняться. Когда я погрузилась в эту историю, я открыла для себя совершенно другого Маяковского. Поэт ведь в новых отношениях всякий раз раскрывался по-разному. Здесь же, представив тот стремительный круговорот обстоятельств, весь хаос событий, в котором он оказался сразу после возвращения из Америки, и то мучительное ощущение бессилия от осознания, что где-то далеко находится твой ребенок, которому ты не в силах помочь, — я взглянула на него совсем другими глазами. Эта история, затрагивающая малоизвестные страницы биографии Маяковского, показывает его с абсолютно непривычной стороны.

— В своей книге любовную историю Маяковского и Элли вы раскрываете через ассоциации с вечными сюжетами: «Одиссея», «Тристан и Изольда», миф о Геракле… Герои книги соотнесены у вас с персонажами греческой мифологии: Маяковский, к примеру, — с Одиссеем и Гераклом, Элли Джонс — с Калипсо, Лиля Брик — с Пенелопой, той, к которой непременно нужно вернуться из любых странствий. Что дают эти сравнения? Позволяют ли они взглянуть на жизнь и судьбу героев под другим углом?

— Прием, использованный при написании книги, — проекция на любовную историю Маяковского и Элли и в целом на жизнь поэта произведений мировой литературы — мне видится вполне оправданным. Потому что Маяковский — настоящий герой своей эпохи, а гигантизм его поэзии, как мне кажется, вообще ставит его в один ряд с классическими героями (вспомним его фразу «Какими Голиафами я зачат» из стихотворения «Себе, любимому, посвящает эти строки автор»). Поэтому и захотелось переплести историю его отношений с Элли с литературными сюжетами. 

Эти параллели, на мой взгляд, какие-то вещи делают более понятными, объяснимыми. Небольшой пример: в самом начале знакомства Маяковского и Элли приятели девушки несколько раз встречали пару на улице и замечали у нее под мышкой «Улисса» Джеймса Джойса. «Улисс» — один из самых сложных романов в мировой литературе. И далеко не всякая молодая леди стала бы добывать запрещенную книгу (в то время роман был запрещен в США как порнографический), не всякая позволила бы себе, «плюя на ваш прогибишен», носить ее по улице так, что можно прочесть заглавие, и далеко не всякая смогла бы этот роман дочитать. Однако Элли читала эту книгу на протяжении всего их романа с Маяковским. В итоге ее личная история наложилась на джойсовские смыслы, одни впечатления соединились с другими. То, что роман Джойса появился в момент, когда начиналась их любовь, символично. У Джойса сюжет построен вокруг блужданий по городу, точно так же и отношения Маяковского и Элли проходили в странствиях по Нью-Йорку: Маяковский был пешеходом по натуре, любил мять «версты улиц взмахами шагов», он жил в начале Пятой авеню, Элли — ближе к концу Бродвея, у нее встречаться было нельзя (хозяйка была строгих правил), а к нему приходила служанка, с которой тоже лучше было не пересекаться. Так они и ходили: сначала к нему, потом он шел провожать Элли через весь Манхэттен, а затем уже возвращался домой. 

Из всех женщин Маяковского лишь Элли решилась родить ребенка (причем родить в ситуации совершенно для себя катастрофической). Хотя у поэта было немало возможностей стать отцом и в России, и с другими женщинами. Но кто-то испугался Лили, кто-то просто не захотел... Элли как-то сказала фразу, которую затем Маяковский вставил в пьесу «Клоп»: «От любви надо мосты строить и детей рожать». Мне кажется, если бы история этих отношений была рассказана лишь на биографическом материале, то для большинства читателей она могла бы выглядеть как обыкновенный командировочный роман. Как однажды сказала Маяковскому Элли: «Со стороны мы всегда будем выглядеть пошло». Так могло бы выглядеть и здесь, но культурный бэкграунд и приведенные параллели позволяют увидеть биографии героев с совершенно иного ракурса. 

— Прежде чем перейти непосредственно к истории знакомства, расскажите, каким же образом русская немка Елизавета Зиберт (в замужестве — Элизабет (Элли) Джонс), родившаяся в селе Давлеканово недалеко от Уфы, оказалась в Америке?

— Элли (Елизавета Зиберт) родилась в 1904 году в семье русских немцев-переселенцев, потомков колонистов-меннонитов, призванных в Россию Екатериной II. Немцы-меннониты держались очень обособленно, основа их веры — строжайший пацифизм, отказ от военной службы при любых обстоятельствах. О семье Зиберт известно, что она была большая и культурная. Конечно, все прекрасно знали русский язык, но дома говорили по-немецки. В 1905 году, когда случилась первая историческая буря, Зиберты не пострадали от погромов имений. Мало их затронули и антинемецкие настроения 1914 года, и волнения весны и лета 1917-го. Но после Октября большевики начали конфисковывать крупную земельную собственность, богатых стали грабить и убивать уже не самовольно, а по приказам властей. В тот раз Зиберты хоть и уцелели, но потеряли все. 

Потом наступил 1918 год, и главной ареной Гражданской войны стали Поволжье и Предуралье. Лиза все это время оставалась на родине. А весной или летом 1920 года, когда ей было пятнадцать лет, она попала в Самару, где, скорее всего, была без родных. Война хоть и подходила к концу, но легче не становилось. Тиф не унимался: Лиза потом вспоминала, как по дороге с работы перешагивала через трупы. Работала она в приюте для беспризорников — таких же, как она, жертв революционного урагана. Вскоре Лиза перебралась в Уфу, где устроилась сестрой милосердия в тифозный барак. Там она и попала в поток воздуха, который унес ее в далекую страну: глава отделения «Американской администрации помощи» (American Relief Administration, сокращенно АRА, а по-русски АРА) в Уфе, полковник Уолтер Белл, заболел тифом, а сестра Елизавета Зиберт выходила его в больнице. Полковник стал верным другом Лизы на всю жизнь. Для начала он устроил ее на работу в АРА, а затем она перешла в центральную контору, в Москву, где и познакомилась со своим будущим мужем Джорджем Джонсом, уроженцем Лондона, работавшим в отделе помощи. Джонс увез ее сначала в Англию, а потом они переехали в Америку. 

И вот, ступив на землю Нового Света, наша Лиза стала Элли, Элли Джонс. Так Элли попала в этот поток воздуха, который ее сначала завертел, чуть не погубив, но затем все же вынес в совершенно другую жизнь. С мужем они вместе практически не жили — по-видимому, у них был своего рода договорной брак. Однако на протяжении долгого времени Джонс помогал Элли деньгами и даже записал Патрицию, когда она родилась, на свое имя. 

— Маяковский с детства, как и любой другой русский мальчишка конца XIX — начала XX века, буквально бредил Америкой, это была его детская мечта (страна ковбоев, индейцев, диких мустангов и Великих озер). И как только стало возможным добраться до Америки через Европу, Маяковский начал стремиться в таинственную страну-миф. Как мы знаем, в то время у СССР и США не было дипломатических отношений и получить визу в Москве было невозможно. Как поэту все же удалось попасть за океан? И что он там делал?

— Попасть в Америку для Маяковского действительно было заветной мечтой. Получить туда визу в Москве в то время было совсем невозможно, а в Европе американские консульства ее практически не давали. Однако в Нью-Йорке существовала советская организация под названием Амторг (Amtorg Trading Corporation) — акционерное общество, осуществлявшее торговлю СССР с Америкой, директором которого был Исай Хургин (бывший астроном, бывший член еврейской социал-демократической партии «Бунд» и бывший же член петлюровской Центральной рады, а теперь — большевик). Хургин поставил себя так, что его слово в Америке имело вес. Встречался ли Маяковский в Москве с Хургиным — неизвестно, но то, что поэт оказался в Америке благодаря его помощи, сомнений не вызывает. Мы не знаем, что конкретно советская власть хотела от вояжа Маяковского, кроме привезенных оттуда стихов. Но то, что путешествие властью было одобрено и поддержано, безусловно: следовало укрепить дух малочисленного русскоязычного (главным образом еврейского) пролетариата Соединенных Штатов, но так, чтобы в Штатах это не слишком заметили. В страну-легенду Маяковский отправился как художник, намеревавшийся экспонировать свои картины. Однако при нем были не картины, а лефовские издания и плакаты, и выставлять он их вовсе не собирался. Теперь эти экземпляры хранятся в Нью-Йоркской публичной библиотеке.

Конечно, как советского поэта его бы туда не пустили. И он все время пребывания там вынужден был переживать за свою визу. С одной стороны, политическая цель выступлений Маяковского ни для кого не была секретом, но с другой — он должен был воздерживаться от прямой агитации. Даже был такой эпизод: как-то он пришел в одну коммунистическую организацию читать свои стихи, и все вдруг начали петь «Интернационал». Но он вынужден был сказать: «Товарищи, товарищи, пожалуйста! Пожалуйста! У меня было столько проблем с визой. Нельзя превращать это в политический митинг». Виза ведь была выдана художнику, ни одного рисунка которого в Америке никто так и не увидел.

— Расскажите, пожалуйста, историю знакомства Маяковского и Элли Джонс. Как Элли удалось обратить на себя внимание поэта? 

— Маяковский и Элли познакомились на вечеринке, которую устроил тоже работавший в Амторге Чарли Рехт. Обратить на себя внимание в тех обстоятельствах оказалось нетрудно: Рехт пригласил Элли на вечеринку именно потому, что она говорила по-русски. Так что, как мне кажется, было естественно, что Маяковский к ней подошел. Тем более что девушка она была видная, высокая. Да, возможно, она не обладала такой убивающей наповал красотой, как некоторые другие симпатии Маяковского, но она была прекрасно образована (говорила, кроме русского и немецкого, еще на трех языках) и превосходно воспитана. А зацепило поэта то, что Элли не очень любила его стихи: «То, что я читала из Маяковского, казалось мне таким надуманным, что мне стоило целых часов расшифровывать его стихи. Я хотела спросить его: „Как вы можете называть себя поэтом масс, если я — читавшая и Брюсова, и Блока, и Гельдерлина, и Шиллера, и Гёте, и Теннисона, и Шекспира, и даже Линдсея, и Мопассана, и Гюго в оригинале — с таким трудом понимаю вас”». Когда же Маяковский спросил, читала ли она его, она просто ответила, что читала, но на поэтические вечера не ходила.

— Все красивые девушки так говорят. А когда я спрашиваю, какие стихи они читали, они отвечают: «Одно длинное и одно короткое». 

На это Элли ответила: 

— Я не знаю ваших коротких стихов, кроме рекламных лозунгов. 

И этот ответ — хоть и русской, но американки — удивил Маяковского. Затем Элли совершенно свободно вступила с ним в разговор о поэзии, что тоже довольно редко с ним случалось. А после произошла совершенно литературная ситуация: Маяковский принес Элли высокий стакан с бледно-зеленой жидкостью (это оказался джин из можжевельника) — таков был их любовный напиток. Ей — для любви на всю жизнь, а ему… А он с ней не выпил, потому что за морем у него уже была своя роковая любовь.

— Как известно, Лиля поставила Маяковскому два железных условия: считать отношения их троих нерушимыми (читай: жениться нельзя) и никогда не посвящать стихи другим женщинам. Оба условия, если мы говорим об Элли, поэт напрямую не нарушил, хотя второе — очень хотел. Тем не менее в его стихотворениях остались косвенные намеки на эти отношения. Не могли бы вы привести примеры?

В стихотворении «Вызов», написанном в Нью-Йорке, есть такие строки:

Нам смешны
                  дозволенного зоны.
Взвод мужей,
                 остолбеней,
                                 цинизмом поражен!
Мы целуем
               — беззаконно! —
                                      над Гудзоном
ваших
         длинноногих жен.

(«Вызов»)

Здесь речь может идти только об Элли, потому что, когда писались эти строки, никаких других «длинноногих жен» рядом с Маяковским не было, а через мосты в Нью-Йорке они часто ходили. В «Вызове» бедный Джордж Джонс превратился в целый «взвод мужей». Маяковский было исправил «взвод мужей» на «муж», но так получалось еще хуже, словно гарем какой-то, и он вернул прежний вариант. Элли же оказалась в одном ряду с виски «Белая лошадь» и коммунистическими мыслями, «не боящимися депортаций». 

Стихотворение «Вызов» Маяковский печатал, однако почему-то в цикл «Стихи об Америке» не включил. После возвращения в Россию в 1925 году, во время выступлений по стране со стихами и рассказами об Америке, «Вызов» Маяковский на публике никогда не читал. Получалось, что написать он смог, а произнести — нет. Возможно, как раз потому, что старался избежать вопросов из зала, о каких «длинноногих женах» идет речь.

— С Элли Джонс считаются связанными еще два стихотворения: «Барышня и Вульворт» и «Кемп „Нит гедайге”». Однако вы пишете, что в первом случае эта связь очень сомнительная, а во втором — ее и вовсе нет. Почему вы считаете, что эти стихотворения к Элли не имеют отношения? 

— Разобраться в этом действительно не совсем просто. Стихотворение «Барышня и Вульворт» — о девушке, которая сидит живой рекламой бритвенных лезвий в витрине универмага на первом этаже небоскреба Вулворт-билдинг, мечтает о выгодном замужестве и сквозь стекло, читая по губам, принимает грубые слова поэта за любовные: 

«Что тебе заботиться
           о чужих усах?
Вот…
   посадили…
         как дуру еловую».
А у девушки
       фантазия раздувает паруса,
и слышится девушке:
           «Ай лов ю».
<…>
И верит мисс,
       от счастья дрожа,
что я —
    долларовый воротила,
что ей
    уже
      в других этажах
готовы бесплатно
         и стол
             и квартира.

(«Барышня и Вульворт»)

Конечно, можно допустить, что поэт в своей фантазии представил бедную манекенщицу (Элли работала в Америке именно манекенщицей), спустившейся еще на ступеньку по социальной лестнице и мечтающей подняться. И можно даже закрыть глаза на то, что Маяковский знал: у Элли есть официальный муж и она живет совсем другой жизнью. Но дело в том, что встреча с Элли случилась 6 сентября вечером, а 10-го числа Маяковский уже читал «Барышню и Вульворт» на публике. Дистанция от первой идеи до законченного текста для него слишком короткая, так быстро поэт никогда не писал. С большой долей вероятности это стихотворение было начато еще до их знакомства.

Путаница возникает со стихотворением «Кемп „Нит гедайге”» и с поездками в одноименный лагерь отдыха еврейских коммунистов на Гудзоне, примерно в шестидесяти километрах от Нью-Йорка. В такие коммунистические лагеря у Маяковского было всего три выезда: первый — 29–30 августа в «Нит гедайге» (за неделю до вечеринки, где Маяковский познакомился с Элли), второй — 19–20 сентября в лагерь «Юнити Кооператив кемп» (Бурлюк писал, что туда они ездили вместе) и, наконец, 26 сентября опять в «Нит гедайге», но уже вместе с Элли. В «Нит гедайге» Элли с Маяковским поссорились, она уехала, и потому, наверно, возникает соблазн связать с этим меланхолическое начало стихов:

Запретить совсем бы
                               ночи-негодяйке
выпускать
                из пасти
                            столько звездных жал.
Я лежу, —
              палатка
                          в Кемпе «Нит гедайге».
Не по мне все это.
                          Не к чему…
                                          и жаль…

(«Кемп „Нит гедайге”»)

Сама Элли говорила потом: «Он написал стихотворение «Кемп „Нит гедайге”», но там не оказалось ни слова о том, что произошло между нами». Этого и не могло оказаться: беловой автограф стихотворения датирован 20 сентября. Может быть, и даже скорее всего, стихи были начаты еще в первый приезд в «Нит гедайге», во всяком случае к Элли они не имеют никакого отношения.

— Единственная встреча Маяковского с дочерью произошла в Ницце, когда девочке было два года. Расскажите, пожалуйста, об этой встрече. Почему Маяковский на третий день своего пребывания в Ницце, во «временной капсуле» (как говорила об этих отношениях Элли), решает уехать в Париж, хотя мог бы остаться дольше? 

— Маяковский пробыл в Ницце три дня, и все это время он держался строгой конспирации. Днем продолжал работать, сочинять — зарабатывать Лиле на автомобильчик. А вечерами приходил в пансион, где жили обе его Элли. Остаться дольше, с одной стороны, наверное, мог бы, но с другой — у него были дела, нужно было во что бы то ни стало раздобыть деньги. Да и сама Элли не настаивала на этом: в Ницце она ждала визу в Америку, а если бы Джонс узнал о том, что эти отношения возобновились, он вряд ли смог бы это пережить. И тогда, вероятнее всего, для Элли это закончилось бы катастрофой. Маяковский настаивал на близости, она не могла себе этого позволить — слишком высока была цена. Поэтому мы понимаем, на каком пределе чувств Маяковский оказался в Париже, выехав из Ниццы. И вот он только спрыгнул с подножки — а тут Париж, свобода и ослепительная красавица Татьяна Яковлева. Это были уже совершенно другие отношения, другие переживания, невероятное какое-то эмоциональное потрясение. Он еще не успел остыть от лихорадки сложных, запутанных отношений, не дававших удовлетворения, но требовавших непростых решений, как первое впечатление от встречи с такой красавицей просто вихрем сбило его с ног. Хотя поначалу он собирался решить какие-то вопросы в Париже и вернуться. И даже сразу написал в Ниццу такое письмо:

«Две милые, две родные Элли!
Я по вас уже весь изсоскучился.
Мечтаю приехать к вам еще хотя б на неделю. Примете? Обласкаете?
Ответьте, пожалуйста».

Но этого, как мы знаем, не случилось.

— Вы обмолвились о Татьяне Яковлевой, с которой, как известно, Маяковский нарушил сразу оба Лилиных правила: звал замуж и посвящал стихи. Любопытно, что законченные в Париже любовные стихотворения, поводом для написания которых традиционно считается встреча с русской эмигранткой Татьяной Яковлевой — «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» и «Письмо Татьяне Яковлевой», — на самом деле оказались начаты еще в Ницце и первоначально были обращены к Элли Джонс. Какие доказательства можно привести в пользу этих утверждений? 

— Наброски любовных стихотворений — по-настоящему первых за шесть лет — появились у Маяковского еще в Ницце. В Париже они уже были закончены и получили названия «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» и «Письмо Татьяне Яковлевой». Поэт читал эти стихотворения вслух парижским знакомым, впрочем, без большого успеха. Переадресовывать любовные стихи ему было не впервой: как мы знаем, «Облако в штанах» сначала писалось о Марии Денисовой, потом предназначалось Софье Шамардиной, а напечатано оказалось уже с посвящением Лиле Брик. То, что стихи, о которых мы говорим, были начаты в Ницце и, следовательно, сначала обращены к Элли, установили довольно поздно, но это сомнению не подлежит — в черновике Ницца упоминается прямо. Если присмотреться, то какие-то строки из стихотворений, обращенных к Татьяне, действительно относиться не могут или могут, но с натяжкой. Почему, например, «поезда до Барселоны»? От Парижа далеко, чтобы вспомнилась именно Барселона, от Ниццы — другое дело. Или вот эти строки:

Не тебе, 
в снега 
и в тиф 
шедшей 
этими ногами, 
здесь 
на ласки 
выдать их
в ужины 
с нефтяниками.

(«Письмо Татьяне Яковлевой»)

Татьяна, как и все, кто жил в России в Гражданскую войну, конечно, мерзла в снегах и видела тиф, но была тогда еще совсем ребенком, жила с мамой и отчимом. Она не шла своими ногами на работу в тифозный барак в голодный год, а Лиза-Элли шла. И «нефтяники» (нефтяные магнаты) — реалия не слишком парижская. Скорее это воспоминание о «сахарных папиках» (sugar daddies) — так Маяковский презрительно называл в Нью-Йорке старых богачей, набитых долларами, с которыми девушки стремились завести отношения, пытаясь получить какую-то финансовую опору в жизни. 

— Последние годы своей жизни дочь поэта, Хелен Патриция Томпсон, посвятила тому, чтобы ее фантомный отец («Фантомный отец» — именно так она собиралась назвать книгу о Маяковском), которого она видела лишь раз в своей жизни, стал для нее реальным. Расскажите, пожалуйста, что именно она для этого делала? 

— Во-первых, Элли-младшая, которая в конце жизни просила себя называть Еленой Владимировной Маяковской, заявила о себе как о дочери поэта. Накануне 98-летия Маяковского в июле 1991 года она впервые побывала в Москве. С ней приехал и ее сын Роджер, внук поэта. Она мечтала прорвать временную и пространственную капсулу, мечтала прервать молчание и продавить пространство мифа о Маяковском. 

Во-вторых, она сделала историю отношений своей матери и своего отца публичным достоянием, вписала и мать, и себя в биографию Маяковского. Со временем Хелен Патриция Томпсон и Елена Владимировна Маяковская стали двумя ликами одного человека. Она не единожды летала в Россию и не раз принимала у себя российских гостей, показывала магнитофонные записи с воспоминаниями Элли-старшей, письма и рисунки. 

И в конце концов она привезла в Россию прах матери и своим волевым решением, ни с кем не советуясь, захоронила его в семейной могиле. Только представьте эту сцену: на главном кладбище России, на могиле главного советского поэта некая американка (тогда еще подтверждений тому, что она дочь поэта, не было) без всяких запросов и разрешений совершает захоронение неизвестно кого. Кругом было много людей, пресса, но никто не посмел и слова сказать. Вот это вызов! Вот это по-маяковски! 

— Вероника Полонская вспоминала, как Маяковский, рассказывая про свою дочь, мечтал, что она станет его продолжением: «В этом ребенке мое будущее», — говорил поэт. Как вы считаете, сбылась ли эта мечта?

— Мне кажется, что сбылась только отчасти. У Патриции единственный сын Роджер, а у него, к сожалению, своих детей нет. В середине 90-х годов они хотели, кстати, усыновить ребенка из России, но это им не удалось. Получается, фамильная линия на этом оборвалась. Тем не менее нам осталась история любви. А это, мне кажется, уже довольно много. Особенно если воспринимать ее в контексте вечных историй. Ведь все в этом мире ходит по кругу. Вспомним Ахмадулину: «Вот так, столетия подряд, // все влюблены мы невпопад, // и странствуют, не совпадая, // два сердца, сирых две ладьи, // ямб ненасытный услаждая // великой горечью любви». И если посмотреть на историю Владимира Маяковского и Элли Джонс в таком ракурсе, то их личная драма выйдет за границы частной биографии и превратится в бессмертный сюжет мировой литературы.