Языки нанизывались, как бусинки на нить

— Сколькими языками вы владеете, с каких языков переводите?

— Этот вопрос всегда ставит меня в тупик. Честно говоря, я их уже не считаю. И потом много зависит от того, что вкладывается в понятие «владеть языком». Тут очень много нюансов: говорим ли мы о разговорном языке, о чтении и понимании, об уровне владения и глубине наших познаний и так далее. Если подходить в общем, то я знаю около 30 языков, а художественную литературу для издательств на сегодняшний день перевожу с исландского, английского, японского и гренландского. 

— Когда вы поняли, что хотите изучать разные языки и связать с этим свою профессию? С каких языков начинали, была ли какая-то система в порядке их изучения?

— Я решил, что хочу связать свою жизнь с языками, стать переводчиком, после первого же урока английского в четвертом классе средней школы. И я не лукавлю. Не знаю почему, но уже с детства меня привлекали чужие, непохожие культуры. Может, потому что мы росли в довольно закрытой стране, что вызывало еще большее любопытство и желание узнать, чем же живут люди в других странах. Ну а в основе культуры — язык. Это я, разумеется, понял несколько позже, не в четвертом классе, но уже тогда инстинктивно почувствовал тягу к языкам. Так что это была какая-то магия, не побоюсь этого слова. Наитие. За английским пришел японский, потом финский… Как бусинки на нить нанизывались все мои языки. Никакой системы в порядке изучения не было, но меня всегда что-то вдохновляло, подвигало к изучению того или иного языка, будь то фильм, книга, какой-то человек… В последнее время меня все чаще вдохновляют именно люди, мои новые знакомые. Чувства, которые я к ним испытываю.

— Как происходило ваше знакомство с переводной литературой? Были какие-то важные для вас книги, которые произвели большое впечатление и, возможно, укрепили в желании стать переводчиком?

— Я очень рано начал читать на языке оригинала, в частности на английском, и всегда стараюсь делать так, если только речь не идет о каком-то совсем неизвестном мне языке. Но, наверное, первое важное знакомство с переводной литературой произошло в школьные годы, когда я прочел «Записки о Шерлоке Холмсе» Конан Дойла и «Три мушкетера» Дюма. Однако уже тогда я задумывался, как же это было написано по-английски и по-французски соответственно, так что как только мне в руки попали эти произведения в оригинале, я принялся сравнивать их с переводной версией. Это занятие меня очень увлекло, и я еще больше утвердился в желании стать переводчиком. Ну и, конечно, детективы Агаты Кристи — к ней я питаю особую слабость.

— Когда вы начали переводить художественную литературу и с каких языков? Книги каких английских и японских писателей выходили в ваших переводах?

— Профессионально я начал заниматься этим лет пятнадцать назад, совмещая переводческую деятельность с работой гида со знанием японского языка. В моем переводе с английского выходили и готовятся к изданию романы классика англо-американского детектива Джона Диксона Карра в издательстве «Азбука-Иностранка», а кроме того, я перевел мою любимую комедию Шекспира «Сон в летнюю ночь» в виде пособия по методу чтения Ильи Франка. Этот перевод вышел в издательстве «ВКН», и его я считаю одним из интереснейших моих переводческих опытов. Шекспир — это отдельная вселенная, непревзойденный и, я бы даже сказал, изощренный мастер слова. Переводить его — серьезный вызов, но и огромное удовольствие. Также в «ВКН» вышли мои переводы с японского новелл основателя современного японского детективного жанра Эдогава Рампо «Человек-кресло» и «Психологический тест» и сборник японских хайку. В издательстве «АСТ» готовится к изданию мой перевод с японского романа писательницы Сакураба Кадзуки с рабочим названием «Женщины дома „Рыжей Листвы“». Это очень масштабное произведение на стыке семейной саги, мифологии, исторических хроник, социального романа и детектива.

— А в чем, на ваш взгляд, своеобразие исландской литературы?

— На мой персональный взгляд, основная особенность исландских авторов — это склонность их персонажей к самокопанию на фоне завесы сдержанности, за которой бурлят нешуточные страсти. Исландия — страна льда и огня. Именно это сочетание и характеризует исландскую литературу, это подходящая метафора. В произведениях, которые довелось переводить с исландского мне, я ощутил острый психологизм и тонкую душевную организацию героев — даже злодеев, если мы говорим о детективах.

Мне выпала честь переводить мастеров исландского детектива Рагнара Йонассона, Арнальда Индридасона, Эву Бьерг Айисдоттир, Лилью Сигурдардоттир. С некоторыми из них мы подружились в соцсетях и обмениваемся мнениями о книжных новинках и иногда говорим по душам. А в феврале в издательстве «Поляндрия» в моем переводе выходит удивительный роман Аудур Авы Олафсдоттир «Эдем», где дорогая мне тема лингвистики невероятным образом сочетается с философией, религией, биологией, литературой, театром и даже космосом.

— Когда вы обратились к гренландскому языку, чем он вас привлек, какими своими характерными особенностями?

— С гренландским все получилось спонтанно и неожиданно. Лет пятнадцать назад мы с подругой гуляли по Копенгагену, и среди всего многообразия языков, что можно услышать на пешеходной улице Стройет, мое лингвистическое ухо уловило какой-то новый, совершенно не похожий на другие язык. Азиаты? Нет. Жители островов в Тихом океане? Тоже нет. Американские индейцы? Это уж совсем из области фантастики. Выяснилось, что это гренландцы и у них свой собственный язык — гренландский! Как я мог не выучить такой необычный, красивый, чрезвычайно описательный и морфологически сложный язык, где одно (очень длинное) слово переводится целым предложением? Взять хоть слово Oqaasilerisunngorniassamaarpisi?, которое переводится как «А вы, ребята, хотите подумать о том, чтобы стать лингвистами?» В этом и есть одна из особенностей гренландского, а именно его полисинтетизм: на корневую морфему, как бусинки на нить, нанизываются многочисленные аффиксы. Это общая черта эскимосских языков. Еще одна интереснейшая особенность гренландского, а еще и баскского, и грузинского, — это полиперсонализм, то есть в одной глагольной форме может содержаться информация не только о подлежащем, но и о прямом (а иногда и о косвенном) дополнении: Asavakkit! — «Я тебя люблю!», Tunniuppara — «Я дал ему его».

— Как вы изучали гренландский язык: есть ли учебники для иностранцев, какие-то онлайн-курсы или онлайн-занятия с преподавателями?

— Гренландский я изучал самостоятельно. Учебников этого языка существует, увы, крайне мало. В основном это пособия для носителей датского языка, и большей частью они рассчитаны на изучение под руководством преподавателя, поэтому незаменимыми помощниками мне стали пара-тройка грамматик, написанных по-английски. Однако, на мой взгляд, такой язык, как гренландский, из-за огромного количества словообразовательных аффиксов можно более-менее эффективно изучать, читая как можно больше художественной литературы или публицистики, статей в интернете или просматривая сюжеты гренландского телевидения с субтитрами, чтобы с помощью грамматик шаг за шагом разобраться в хитросплетениях морфологии и набрать словарный запас. Ну и, конечно, при любой возможности говорить с носителями. Я, например, всегда крайне рад побеседовать с гренландцами в Гренландском доме Копенгагена или с моими гренландскими друзьями в соцсетях. Эти беседы — некое мерило моих успехов в разговорном гренландском. Насколько я знаю, существуют и онлайн-курсы, которые базируются непосредственно в Гренландии и Дании. А вообще, мечтаю написать учебник гренландского на русской основе, как я это сделал для исландского языка. Надеюсь, что когда-нибудь эти планы осуществятся.

Что касается личного общения с гренландцами, то первая черта, которую хотелось бы отметить, это их удивительная скромность и склонность принижать какие-то собственные достижения или успехи. В этом они очень похожи на японцев и сильно отличаются от американцев и европейцев, у которых силен дух конкуренции и культ собственного «я». Сила гренландцев, как мне кажется, не в индивидуализме, а в их сплоченности и единении перед лицом обстоятельств разного свойства, будь то природных или политических угроз. Гренландцы — очень спокойный и миролюбивый, но сильный духом народ. Любознательный и начитанный, по моим впечатлениям.

— Гренландская художественная литература, к сожалению, совершенно не известна русскоязычному читателю. В чем ее своеобразие, какие жанры наиболее популярны в самой Гренландии? Есть ли у вас любимые авторы, произведения, которые вы хотели бы перевести?

— Наверное, основное своеобразие гренландской литературы заключается в ее тесной связи с суровой природой этой страны и с теми вызовами, что она бросает гренландцам. Это очень любопытное слияние инуитской мифологии и современных литературных веяний. На богатейшие устные традиции — мифы, легенды и сказки, часто исполняемые под аккомпанемент народных инструментов, — в восемнадцатом веке наслоились впечатления гренландцев от встреч с прибывшими в страну миссионерами, а введение латинского алфавита дало новый толчок для будущего литературного творчества.

Современная гренландская литература начала развиваться в первые десятилетия двадцатого века. Такие авторы, как Матиас Сторх и Бьярне Меллер, исследовали в своих книгах воздействие колониализма на идентичность гренландцев, происходящие в обществе изменения. Ведущим литературным жанром стал социальный реализм, развивать который продолжили Аккалюк Люнге и Маалиаарак Вебэк (ее произведение 1981 года «Встреча в автобусе», затрагивающее проблемы гендерного и расового неравенства, — это первый роман, написанный гренландкой, и в частности его мне было бы интересно перевести на русский). В XXI веке высокой оценки за свое творчество (за книгу «Homo Sapienne») удостоилась молодая писательница Нивиак Корнелиуссен. Ее интересуют вопросы взросления и самоидентификации гренландской молодежи на фоне меняющегося общества.

— Когда вы работали над переводом книги Ланы Хансен «Тулугак — мальчик-ворон», что было самым трудным и самым интересным? В чем особенности работы именно с детской книгой?

— Работа над книгой «Тулугак — мальчик-ворон» была очень приятной и занимательной, но в то же время и определенным вызовом, поскольку это произведение не что иное, как современная интерпретация древних инуитских мифов о Седне — богине моря и морских животных — и шаманах, которые совершают различные ритуалы и пожертвования, чтобы задобрить ее и обеспечить ее поддержку человеческому сообществу. Ранее я подготовил сборник гренландских сказок по методу чтения Ильи Франка, поэтому при переводе «Тулугака» было любопытно проследить, как уже знакомые фольклорные темы преломляются в современном ключе. Язык книги очень разговорный и живой, Лана Хансен написала ее в увлекательной для детей манере, поэтому основной особенностью работы с «Тулугаком» было стремление сохранить в переводе эту легкость слога.

— Необходимо ли переводчику разбираться в культуре, традициях, реалиях страны, с языка которой он переводит художественное произведение? Или же главное — погрузиться в текст, язык и стиль автора?

— Безусловно, знакомство с культурой и традициями страны — огромное подспорье для переводчика. Как я отмечал, язык — это отражение реалий. Но и без погружения в текст, в мысли и чувства каждого отдельного персонажа не обойтись, поскольку, по сути, движут всеми людьми в мире, на каком бы языке они ни говорили, одни и те же эмоции. В этом отношении искусство перевода близко к театральному, к актерскому мастерству. Переводчик, как актер, должен пропускать через себя переживания героев, иначе перевод получится шаблонным и неестественным.

— Менялось ли ваше представление о мире, о странах и менталитете людей после того, как вы осваивали новый язык? Что дает человеку владение многими языками?

— Безусловно, чем глубже я познаю какой-то язык, тем лучше понимаю менталитет, душевные порывы и устремления его носителей. А самое главное, я понимаю, что все мы в этом безумном мире связаны, как нанизанные на одну-единственную нить бусинки, и стоит ее порвать, как мы все рассыплемся по вселенной. И как бы по-разному мы ни выражали наши мысли и чаяния, по сути, все мы, жители планеты Земля, хотим и мечтаем об одном: о радости открытий, о любви и о мире.