«Я пожил в свое удовольствие, делал то, что считал нужным»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Георгий Старостин, лингвист, синолог

Научные и литературные интересы Ильи Сергеевича Смирнова сложились в конце 1960-х — начале 1970-х годов, в период его обучения (китайскому языку и культуре) в Институте стран Азии и Африки МГУ (на тот момент — еще Институт восточных языков) и аспирантуре в Институте мировой литературы АН СССР. Под сильным влиянием одного из своих учителей, замечательного переводчика и ученого Л. З. Эйдлина (который, в свою очередь, был тогда главным продолжателем дела В. М. Алексеева, де-факто отца-основателя российско-советской научной синологии как таковой), И. С. связал свою собственную деятельность — как переводческую, так и исследовательскую — с классической китайской поэзией и поэтологией; темой его кандидатской диссертации, по которой впоследствии была опубликована книга, была «Жизнь и творчество Гао Ци (1336–1374)», одного из крупнейших представителей поэтической традиции эпохи Мин (XIV–XVII века). Выбор этот был для своего времени достаточно смел: по сравнению с китайской поэзией более ранних эпох — Хань, Тан, Сун, — поэзия позднеимперского Китая эпох Мин и Цин обычно считается «вторичной», в меньшей степени заслуживающей внимания читателя и исследователя, но на самом деле проблема здесь не столько во «вторичности», сколько в элементарной сложности. Поскольку каждый хронологический слой китайской поэзии так или иначе опирается на предшествующие, используя опыт прошлого как набор базовых «строительных блоков», над которыми появляются дополнительные «надстройки», очевидно, что чем больше проходит времени, тем более сложными и многослой­ными оказываются новые конструкции, — исчерпывающим образом понять смысл поэзии Гао Ци и других минских поэтов трудно, почти невозможно, не держа в голове весь поэтический багаж, накопленный Китаем за предыдущие две с лишним тысячи лет существования традиции.

Именно в эти «мета»-слои китайской поэзии вторгался И. С. со своими переводами, комментариями, филологическими анализами, помогая отечественному читателю — причем, как правило, на доступном уровне и с помощью изысканного литературного русского языка, которым владел в совершенстве, — хотя бы отчасти прочувствовать сложность и тонкость устройства поздней поэзии традиционного Китая. Свою задачу он формулировал как двух­ступенчатую: с одной стороны, добиться (настолько, насколько это вообще возможно) раскрытия истинного смысла китайского стиха, скрывающегося за многочисленными слоями художественных образов и философских аллегорий, с другой — показать, каким образом этот смысл может передаваться, трансформи­роваться и даже полностью «мутировать» в соответствии с духом времени или с индивидуальными подходами китайских ученых-поэтологов. С этой последней целью, в частности, связаны многочисленные работы И. С. над различными поэтическими антологиями и поэтологическими трактатами, составлявшимися в Китае в I тыс. н. э. — также чрезвычайно трудными для понимания текстами, но имеющими огромное значение для развития всей дальнейшей поэтической традиции и поэтому представляющими огромную ценность для синолога.

Основные итоги научной деятельности И. С. на этом поприще более или менее репрезентативно представлены в успевшем, по счастью, выйти еще при его жизни сборнике «Китайская поэзия в исследованиях, заметках, переводах, толкованиях» (М., изд. РГГУ, 2014). Там есть и основополагающие статьи по истории развития китайской поэзии и анализу принципов составления поэтических антологий, и переводы стихов разных эпох (в основном Мин, но и немалое количество более ранних текстов), и критические переводы предисловий к антологиям, в которых нередко излагаются базовые постулаты основ китайского стихосложения (разумеется, по-разному понимаемые поэтологами в разное время), и даже отдельный раздел воспоминаний, иногда «анекдотического» характера, о своих предшественниках, показывающий, насколько И. С., с одной стороны, был верным продолжателем сложившейся задолго до него филологической традиции, с другой — умел там, где надо, посмотреть на нее «со стороны», критически, без того излишнего полета фантазии, который был зачастую свойственен еще не вполне окрепшей, «молодой» отечественной синологии. 

Тем не менее не будет, наверное, преувеличением сказать, что для большинства знакомых — и, как правило, в высшей степени благодарных ему людей — И. С. в первую очередь был не столько выдающимся ученым-синологом, сколько потрясающим научным организатором. Приняв на себя (с середины 1990-х годов) руководство небольшим научно-исследовательским Институтом восточных культур в РГГУ, И. С. за одно десятилетие превратил это подразделение в ведущий отечественный центр по изучению литературной и культурной составляющих классического Востока (а начиная с 2003 года — еще и античности). Благодаря его стараниям в Институт приходили работать талантливейшие специалисты в самых разных областях, открывались новые учебные программы, причем не только по «модным» и «популярным» направлениям (Китай, Япония, Корея, Иран, Индия), но и по таким специальностям, которые, казалось бы, никак нельзя назвать широко востребованными на современном рынке труда («древние» специальности типа аккадологии или египтологии; программы по изучению языков, литератур и культур Монголии, Тибета, Вьетнама, Эфиопии и др.) — что, однако, нисколько не волновало И. С., хорошо понимавшего, что без глубокого и тщательного изучения столь разнообразных культурных точек нет и не может существовать никакого общего, поверхностного «востоковедения».

Помимо своей глубочайшей эрудированности и какой-то почти волшебной способности отличить настоящего серьезного ученого от посредственности (даже в тех специальностях, с которыми он сам был знаком лишь на дилетантском уровне), И. С. обладал феноменальной харизмой и «пробивной силой» в общении с коллегами и с начальством — и даже в тот тяжелый период, когда ситуация с поддержкой научной деятельности в РГГУ оказалась критической, нашел в себе силы практически целиком, без потери значимых кадров, перевести созданный им Институт в стены НИУ ВШЭ, где он сегодня функционирует уже под слегка измененным названием «Институт классического Востока и античности», но на тех же фундаментальных принципах, что и ИВК РГГУ, — в первую очередь на вере в то, что без тщательного, всестороннего и самоотверженного изучения языков, словесности, истории, материальной и духовной культуры больших и малых цивилизаций Востока никак не может сложиться и глубокого понимания Востока современного, да и, в общем, глубокого понимания процесса мирового культурогенеза как такового. Сумеет ли эта вера устоять перед вызовами нового времени без поддержки таких ее стойких защитников, как И. С., покажет будущее.

Александр Мещеряков, японист, переводчик

Для друзей Илья Сергеевич был «Илюшей». Я тоже буду так его называть.

В советское время я печатался в издательстве «Восточная литература», которое, полагаю, было лучшим гуманитарным издательством в тогдашней стране. Печатаясь, сводил знакомство с тамошними редакторами. Тогда все понимающие авторы стремились попасть на редактуру к Смирнову. Про него шла слава, что он редактирует деликатно. А ведь в то время редактор был важной персоной. Авторы трепетали перед редакторами — людьми привередливыми и облеченными цензурной властью. Одна редакторша из «Восточки» раздраженно выговаривала Мише Горелику, прекрасному искусствоведу и специалисту по военному делу: «Вы там поосторожнее со своими теориями. Вам зарплату за то платят, чтобы вы марксистами были!» Редактор мог запросто изуродовать рукопись в соответствии со своими представлениями о прекрасном, а мог вообще «завернуть» ее. Кое-кто считал, что чем больше исчеркана рукопись красным карандашом, тем лучше выполнена редакторская работа. Про Илюшу же было известно, что хорошую рукопись он вообще не правит.

Илюша был общителен и водил знакомство со многими замечательными людьми. Когда я принес в «Восточку» сборник своих стихов «Линия жизни», директор издательства О. К. Дрейер попросил Илюшу найти стоящего рецензента, и тот мгновенно подвигнул не кого-нибудь, а Анатолия Наймана такую рецензию написать.

Илюша помогал многим, и я не исключение. Когда он создал в РГГУ Институт восточных культур и античности (нынешний Институт классического Востока и античности ВШЭ) и стал его директором, значительную часть своей зарплаты он употреблял на то, чтобы как-то поддержать едва сводивших концы с концами преподавателей. То есть он брал на себя функции государства, которое зачастую относилось к науке как к досадной помехе в своей мироустроительной деятельности. Илюша же был по-настоящему государственным человеком, мыслил широко и на перспективу,  употреблял все свои силы для поддержания классического востоковедения на плаву. Это было так непросто — уговаривать начальников открыть те направления преподавания и науки, которые не приносят немедленной выгоды и прибыли. Я бы учредил для него персональный орден «За спасение востоковедения». Он собрал свой Институт из штучных людей. Для этого нужно было понимать и в науке, и в людях.

Сам же Илюша не искал почестей — так и не стал защищать докторскую диссертацию, хотя мог с легкостью употребить свое бесподобное обаяние и на то, чтобы получить звание и член-корреспондента, и академика. Но его интересовало не личное, а общее дело. Дверь в его директорский кабинет была всегда открыта настежь.

Как-то раз мы со своими семьями попали в деревню Моритика на Корфу. Я купался, как купаются все, за буйки не заплывал. Что до Илюши, то я с восхищением наблюдал, как он прошивает море уверенными стежками далеко-далеко от берега. Оказалось, что в свое время Илюша занимался пятиборьем. То есть он умел не только бегать и плавать, но и фехтовать, скакать на коне и стрелять. Его школьное детство прошло в подмосковном городишке, где ему приходилось все время обороняться от хулиганов. Он был закаленным в боях — сильным и широкоплечим человеком, которого не сдвинешь с места. Такие редко встречаются среди филологов. А филологом он был отменным. По поводу любого сколько-то значимого литературного произведения — китайского, западного, русского — имел свое мнение. Имел, потому что читал его.

Илюшу интересовала не только литература, но и литераторы, со многими из которых он был знаком лично. Это придавало его знаниям и суждениям человеческое измерение. Разговаривать с ним было упоительно, он был одним из лучших собеседников, с которыми меня свела судьба. Имея долю грузинской крови, он обожал застолье, шутки и истории сыпались из него как из рога изобилия. Илюша любил вкусно поесть и сам готовил прекрасно, а услышав слово «чебурек», менялся в лице — оно приобретало сладострастное выражение.

Осенью прошлого года мы коротко виделись с Илюшей. Он выглядел неважно. Сказал: «Я пожил в свое удовольствие, делал то, что считал нужным, и ни о чем не жалею».

Борис Куприянов, сооснователь книжного магазина «Фаланстер», издатель «Горького»

Говорить об Илье Сергеевиче Смирнове как об ученом такому профану, как я, ничего не понимающему в синологии, невозможно. О его организаторских  талантах и сделанных им переводах китайской поэзии лучше напишут профессионалы. Я же скажу совершенно о другом.

Осенью 2017 года, через год после открытия сайта «Горький», мой коллега брал у Ильи Сергеевича Смирнова интервью. Были подготовлены стандартные (банальные) вопросы, которые обычно задают журналисты. Выдающийся ученый взял на себя дополнительный труд и полностью переформулировал устные вопросы, сделав их интересными и неожиданными: «Мне кажется, что вашим читателям будет интересней, если мы сформулируем вопрос вот таким образом, на эту темы любой переводчик, китаист в каждом интервью говорит, а эта тема всегда остается в тени. Вы не находите?» Наш опытный сотрудник, один из лучших, остался в некотором замешательстве, читая блестящий результат, — он понимал, что его функция сводилась к роли включателя и выключателя записи на диктофоне.

Возможность общения с Ильей Сергеевичем была счастьем — и интеллектуальным, и человеческим. Мне очень повезло. Кажется, помню все нечастые долгие беседы.

Когда я только стал работать в Доме творчества Переделкино, то напросился на встречу. Я знал, что Илья Сергеевич часто и подолгу бывал в Доме творчества в 1970-х. Кстати, использовал он его строго по назначению, переводил; так вели себя вовсе не все насельники. Рассказ Ильи Сергеевича стал для меня одним из самых важных для понимания Переделкина, его значения и места в советской культурной иерархии. Наблюдения его были необыкновенно внимательны и точны, немудрено, что они расходились с «официальной» парадной версией, где убеленные знаниями, славой и сединами литераторы чинно гуляли по парковым дорожкам. Даже бытовые мелочи ученый примечал и анализировал. Это внимание к «неглавному» выдавало подлинное любопытство.  Любопытство ученого. Из его рассказа родилась некоторая картина жизни в советском литературном заповеднике, не принижающая и не романтизирующая его.

Илья Сергеевич поражал всех окружающих фантастическим обаянием, эрудицией, трезвым и острым умом. Но было еще очень важное, какое-то природное, органическое благородство.   

Запомнилась последняя встреча, мы еще созванивались и переписывались, но очно, по-моему, не встречались. Илья Сергеевич позвал меня к себе по какому-то незначительному поводу, уже и не помню. Я приехал в странный дом Олтаржевского в Малом Демидовском, построенный в 1927 году, но, согласно (неподтвержденной) легенде, по проекту, созданному еще перед Империалистической войной и предназначавшемуся для Лондона. Думаю, легенда возникла из-за странной нехарактерности этого дома для Москвы. Расположившись в кабинете среди потрясающих книг, мы о чем-то говорили, но было ощущение недосказанности, как будто самое главное еще не произнесено. И вот Илья Сергеевич сообщил, что по состоянию здоровья и по множеству других причин он решил уйти из Вышки и, наверное, они с Аленой  Михайловной переедут к дочери и внукам в Роттердам. Тихий переулок в центре, летний вечер, раскрытые окна. Книги на пяти языках, какое-то спокойствие, воля и доброжелательность. Кресло с мягким пуфом для ног. Сам интерьер был как будто нездешний — спокойный, академический. Хозяин красивый, подтянутый, ходивший по дому в мягких синих замшевых туфлях, окружал себя каким-то высоким чувством достоинства. Манера говорить, умение слушать, вежливость без заискивания…

Я ушел с тяжелым чувством. Илья Сергеевич в моих глазах был неким залогом авторитета, мощи науки и знания. И дом его, и он сам были символом преемственности, не по крови, а по духу. Когда я попал к нему впервые, мне казалось, я перенесся в совсем другое время. Через 1990-е, советские, сталинские, революционные, дореволюционные годы, куда-то очень далеко — может быть, в Ренессанс, а может, и в Античность. Смирнов олицетворял собой традицию науки, пережившую тысячелетия. Традиция — это ведь не только кокошник, но и преемственность передачи знаний, в данном случае научных. Я шел по тихому летнему старомосковскому переулку и думал: «Вот Илья Сергеевич уедет, квартиру продадут, там, наверное, сделают неплохой ремонт. На его место в институте придет, наверное, хороший человек, большой ученый, но этот мир разрушится, и вряд ли его можно восстановить. То, что прорастало сквозь любые препоны Средневековья, совиные крылья Победоносцева, военный коммунизм, репрессии, нищету конца века, больше уже не восстановится. России повезло, что после стольких веков разрушения служение науке выжило, передавалось дальше. Передастся ли снова?»

Илья Сергеевич ушел навсегда. Сохранят ли дух науки его ученики и друзья? Дело за нами.