«Видел не так я, как видели все»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Даниил Андреев, второй сын русского писателя Леонида Андреева, родился в Берлине в 1906 году. Через месяц мать Даниила скончалась от послеродовой горячки; мальчика взяла на воспитание ее сестра Елизавета со своим супругом Филиппом Дóбровым. Однако связь с отцом не прервалась: Даниил не раз гостил у Леонида Николаевича и много переписывался с ним.

Стихи Даниила Андреева отразили его воспоминания о Добровых и их доме; например, эпизод поэмы «Немереча» рассказывает, как шестилетний Даниил воспринял смерть бабушки, Евфросиньи Велигорской:

Да, с детских лет: с младенческого горя
У берегов балтийских бледных вод
Я понял смерть, как дальний зов за море,
Как белый-белый, дальний пароход.
Там, за морями — солнце, херувимы,
И я, отчалив, встречу мать в раю,
И бабушку любимую мою,
И Добрую Волшебницу над ними.

Свое первое стихотворение «Сад» Даниил Андреев написал в восемь лет:

Где цветет кустами жасмин,
Где порхают стрекозы гурьбою,
Где сады хризантем, георгин
Расстилаются цепью немою,
Там теперь уже лето другое:
Там построен огромный дом;
Не цветет уже больше левкоев:
Там огромнейший город кругом.

Тогда же были написаны два рассказа, которые не сохранились. Вскоре Андреев сочинил подробную летопись вымышленной страны Мышинии и обстоятельное описание географии, истории и политической жизни планеты Юноны. Вдобавок, поместив на Юнону страну Цереру, он написал «Сказки и легенды о чудесных богах и богинях церерских». Проявленный Даниилом интерес к масштабным умозрительным построениям и религиозным исканиям потом в полной мере воплотился в magnum opus Андреева, философском трактате «Роза Мира».

Отец Даниила Андреева называл себя писателем-мистиком; Даниилу же мистическое мировоззрение было присуще в еще большей мере:

Зачаток правды есть и в нáдолбах,
Упорным лбом шоссе блюдущих,
В упрямстве танков, в бой бредущих,
В бесстрашной прыти муравья,
Но никогда не мог я надолго
Замкнуться в этой правде дробной:
Манил туман меня загробный
И космос инобытия, —

писал Андреев в поэме «Ленинградский Апокалипсис». А в «Розе Мира» он изложил свои многочисленные «метаисторические озарения», определяя метаисторию как совокупность лежащих вне поля зрения науки процессов, протекающих в иных временах и пространствах, но иногда просвечивающих сквозь процесс истории.

Метаистория! Вот — слово им,
Слоям, мирам, пучинам инозначным!
В одних найдешь — тех, кто Христом водим,
В других — исчадий, страшных, как палач, нам,
И если ты прочел здесь «серафим»
Иль разобрал весть о Друккáрге мрачном —
Сумей в словах учесть глубинный смысл,
Несоразмерный строю букв и числ, — 

объяснял он в «Сказании о Яросвете». Под озарением Андреев понимал крайне острое спонтанное «переживание сути больших исторических феноменов», переполняющее человека ощущением блаженства и полноты жизни. Андреев полагал это ощущение невыразимым в словах, тем более что и сам далеко не сразу смог осмыслить свои озарения: 

«Разум не мог стать вровень со вторгавшимися в него идеями, и потребовалось свыше трех десятилетий, насыщенных дополняющим и углубляющим опытом, чтобы пучина приоткрывшегося в ранней юности была правильно понята и объяснена».

Поэтому суть своих озарений он описывал весьма общо: одно из них он связывал с «панорамой всего человечества и с переживанием Всемирной истории как единого мистического потока», во время другого ощутил подъем в Небесную Россию и ощутил теплоту духовных потоков, «льющихся из того средоточия, которое справедливо и точно именовать небесным Кремлем». Конечно, столь яркие ощущения отразились в стихах:

Был час, годами и пространствами
Слегка лишь в памяти замгленный:
Как ветр безумья раскаленный,
В сознанье вжег он знойный след…

<…>

Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, как вихорь новый,
Могучий, радостный, суровый,
Меня, подхватывая, мчит.

И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра.

Андреев рассказывал и о метафизических переживаниях иного толка, которые называл приближением к «космическому сознанию»; снова оговариваясь, что попытки передать словами всю их суть тщетны, он все же попытался описать «головокружительную радость первого космического прозрения»: «Внезапно ощутишь всю Природу так, как если бы это был первый день творения и земля блаженствовала в райской красоте». Наконец, Андреев описывал такие пережитые им откровения, как «беседы с некоторыми из давно ушедших от нас»:

«…близость каждого из них окрашивалась в неповторимо индивидуальный тон чувств… Близость одного из великих братьев вызывала усиленное биение сердца и трепет торжественного благоговения… Приближение третьего вызывало потребность склонить перед ним колена, как перед могучим, несравненно выше меня взошедшим, и близость его сопровождалась строгим чувством и необычайной обостренностью внимания… Во многом могу усомниться, ко многому во внутренней жизни отнестись с подозрением в его подлинности, но не к этим встречам.

Видел ли я их самих во время этих встреч? Нет. Разговаривали ли они со мной? Да. Слышал ли я их слова? И да, и нет. Я слышал, но не физическим слухом. Как будто они говорили откуда-то из глубины моего сердца».

Некоторые из тех, с кем сводила судьба Андреева и кого он посвящал в свои искания, полагали его человеком не от мира сего, а то и попросту сумасшедшим. Поэт отвечал:

Летящие смены безжалостных сроков
Мелькнули, как радуга спиц в колесе,
И что мне до споров, до праздных упреков,
Что видел не так я, как видели все?

Мистицизм Даниила Андреева питался и идеями философа Владимира Соловьева, и творчеством Волошина, Лермонтова и Блока; двух последних Андреев в «Розе Мира» причислил к «созерцателям „обеих бездн“, бездны горнего мира и бездны слоев демонических», но и Волошину отвел достойное место в синклите Небесной России, куда попадают наиболее просвещенные души. Процитирую концовку посвящения Блоку:

Ради имени Той,
        что светлей высочайшего рая,
Свиток горестный твой
        как святое наследство приму,
Поднимаю твой крест!
        твой таинственный миф продолжаю!
И до утренних звезд
        черной перевязи
                не сниму.

Однако, по словам вдовы Андреева Аллы, любимым его поэтом был менее подверженный мистицизму Николай Гумилев. Ему Андреев посвятил пронзительные строки:

Да, одно лишь сокровище есть
У поэта и у человека:
Белой шпагой скрестить свою честь
С черным дулом бесчестного века.

Постижение метаисторической структуры мироздания стало лейтмотивом мистического творчества Андреева: в его стихах регулярно встречаются образы небесных и незримых градов, упоминания небесных сфер, эфира, голосов, хоров, демиургов, духов, мистерий…

Блистают в холодных овалах
Гонцы Мировой Сальватэрры —
Алмазной вершины Добра.

На дальних эфирных уступах
Отрогов ее запредельных
Есть мир гармонических сфер,
Для нас составляющих купол
Свободных, бесстрастных, бесцельных
Прозрений, наитий и вер.

В творчестве Андреева, человека безусловно религиозного, часты были и более привычные православному человеку мотивы. Приведу завершение триптиха «У стен Кремля»:

Улыбкой камня, скорбною и вещей,
В урочный час ты отвечаешь мне,
Когда от битв весь прах земной трепещет
И дух народа мечется в огне.
Взор Ангела над тихим камнем блещет,
Небесный Кремль ты видишь в чутком сне…
Кого ты обнял на восходе жизни —
Не усомнится в Боге и в отчизне.

Интерес к православной вере, к ее духовной сути провоцировал обращение Андреева к истории России: ей посвящены поэмы «Навна», «Сказание о Яросвете», «Родомыслы»… Исторические процессы Андреев также склонен был трактовать в мистическом ключе. Это видно уже из названий поэм, которые, упрощая, можно объяснить так: Навна — образ русской души, объединяющий русских в единую нацию; Яросвет — демиург, «народоводитель Российской сверхкультуры»; родомыслы — выдающиеся исторические деятели, вдохновляемые «народоводительствующими иерархиями»… Эти названия придумал сам Андреев. Изобретенные им метафизические термины можно встретить и во многих других стихах; например, в цикле «Миры просветления» почти каждое стихотворение носит имя одной из таких сущностей: «Шаданакар», «Ирольн», «Олирна», «Файр», «Затомисы», «Гридруттва»…

В словах испытанных — уют.
Но в старые мехи не льют
                Вина младого.
Понятьям новым — новый знак
Обязан дать поэт и маг,
                Искатель слова.

Нет, я из книг их не беру.
Они подсказаны перу
                Златыми снами.
Они — оттуда, где звенят
Миры других координат,
                Соседних с нами.

Пропитана мистикой и монументальная драматическая поэма «Железная мистерия», повествующая не только об истории, но и о возможном будущем России. Из исторических поэм Андреева я бы еще выделил интересную, динамичную и техничную «симфонию о великом Смутном времени» «Рух». Примечательна и «Гибель Грозного», где Андреев в оригинальном ключе толкует эволюцию личности Ивана IV, объясняя ее происками уицраора, демона великодержавной государственности:

Так избрал он жертвой и орудием,
Так внедрился в дух и мысль того,
Кто не нашим — вышним правосудием
Послан был в людское естество…

Андреева влекло не только православие. Большой интерес у него вызывали восточные религии: буддизм, индуизм, шумеро-аккадская и египетская мифология… Следующее стихотворение, очевидно, отсылает к хорошо знакомым Андрееву индуистским представлениям о круге сансары, в который вовлечены животные, растения и даже минералы:

Может быть, тихою раковиной
Жил я в морях Девона;
Может быть, дикою вербою
В Триасе безлюдном жил;
Шептался листьями лаковыми
С вестниками небосклона…
Не первая жизнь,
                        о, не первая
Мчит
                кровь моих жил.

Именно Индия, ее культура и религия, привлекали Андреева больше всего. Еще в 13 лет Даниил прочитал книгу «Основы мировоззрения индийских йогов»; она не только стала одним из источников интереса Андреева к Индии, но и определила его стремление к братству всего человечества и поиску подлинной религиозной духовности, позже отразившееся в «Розе Мира». «Молодой мечтатель, юный друг мой, Даниил Андреев сидит в Трубчевске [городок на Брянщине, где Андреев несколько раз проводил лето в 1930-е годы. — А. Д.], а душою то и дело пребывает в Индии», — записала его знакомая Варвара Малахиева-Мирович в дневнике 1931 года. Забавно, что другая приятельница поэта, Ирина Усова, даже в облике Андреева усматривала что-то соответствующее его интересам:

Внешность его впечатляла: высокая худая фигура, очень худое смуглое лицо (лицо «голодающего индуса»)…

В своих мистических поисках Андреев обращался и к западной традиции: например, незавершенная «Песнь о Монсальвате» интерпретирует популярный средневековый сюжет о поиске Святого Грааля. Среди героев поэмы — известные персонажи: Парсифаль, Лоэнгрин… Интересно, что в списке действующих лиц фигурируют и служители восточных религий — брамин и буддийский монах; возможно, их подключение к сюжету отразило бы искания Андреевым единой мировой религии, Розы Мира, которая должна прийти на смену отдельным религиям-«лепесткам»; однако соответствующая часть поэмы не была написана.

На фоне масштабных мистических исканий Андреева любовная лирика занимает в его творчестве не слишком заметное место. Но говоря о ней, обязательно нужно упомянуть цикл «Янтари» (1942), посвященный Марии Гонте, — удивительно светлое воспоминание о совместном отдыхе в Крыму летом 1937-го:

Как чудесно, странно и негаданно
Этот стих рождался — о тебе,
Без раздумий, без молитв, без ладана, —
Просто — кубок в золотой резьбе.

И прошла опять, как в сонном празднике,
Череда необратимых дней, —
Наше солнце, наши виноградники,
Пена бухт и влажный мох камней.

Чувством умиротворения пропитаны и многие стихи циклов «Сквозь природу» и «Босиком»:

Еще не проснулись поверья,
Ни — сказок, ни — лунных седин,
Но всей полнотой предвечерья
Мир залит, блажен и един.

Росой уже веет из сада,
И сладко — Бог весть почему,
И большего счастья не надо
Ни мне, ни тебе, никому.

Или из посвящения жене Алле:

Тихо, тихо плыло солнышко.
Я вздремнул на мураве…
А поблизости, у колышка,
На потоптанной траве
Пасся глупенький теленочек:
Несмышленыш и миленочек,
А уже привязан здесь…
Длинноногий, рыжий весь.

Заметный пласт творчества Андреева составляет гражданская лирика. Яркий пример — пронзительное стихотворение 1937 года:

Вижу, как строится. Слышу, как рушится.
Все холодней на земной стезе…
Кто же нам даст железное мужество,
Чтобы взглянуть в глаза грозе?

Сегодня с трибуны слово простое
В громе оваций вождь говорил.
Завтра — обломки дамб и устоев
Жадно затянет медленный ил.

Шумные дети учатся в школах.
Завтра — не будет этих детей:
Завтра — дожди на равнинах голых,
Месиво из чугуна и костей.

Скрытое выворотится наружу.
После замолкнет и дробь свинца,
И тихое зеркало в красных лужах
Не отразит ничьего лица.

В том же 1937-м появляется стихотворение, отразившее предчувствие скорой войны:

Еще, в плену запечатанных колб,
        Узница спит — чума;
В залах — оркестры праздничных толп,
        Зерно течет в закрома…
Кажутся сказкой — огненный столп,
        Смерть, — вечная тьма.

Войн, невероятных как бред,
        Землетрясений, смут,
В тусклом болоте будничных лет
        Выросшие — не ждут…
Жди. Берегись. Убежища нет
        От крадущихся минут.

Самым значимым произведением Андреева о войне стала поэма «Ленинградский Апокалипсис». В ней отразились впечатления автора, который в 1943 году служил в прифронтовых частях, будучи нестроевым по состоянию здоровья. Поэма наполнена мистическими мотивами: битва за Ленинград представляется Андрееву сражением двух отвратительных уицраоров. Но взгляд его, как всегда, широк: события войны становятся для него поводом и задуматься о прошлом России, и попытаться постичь те общие процессы, что направляют ход истории:

…Родиться в век духовных оползней,
В век колебанья всех устоев,
Когда, смятенье душ утроив,
Сквозь жизнь зияет новый смысл;
До боли вглядываться в пропасти,
В кипящие извивы бури,
В круги, что чертят по культуре
Концы гигантских коромысл…

Надо сказать, философские раздумья Андреева не всегда носили мистический характер. Процитирую последние строфы прекрасного стихотворения «Товарищ», про которое и не подумаешь, что оно написано поэтом-мистиком:

…Я уходил, — и дни мои текли,
Уча любить все звуки жизни стройной,
Прислушиваться, как в деревне знойной
Скрипят колодезные журавли,

И как шмели гудят в траве погоста,
Где мальвы желтые и бузина,
Где дремлют те, кто прожил жизнь так просто,
Что только рай хранит их имена.

В стихах Андреева нечасто находилось место веселым оттенкам. Но и такие примеры можно найти; процитирую издевательски-озорное «Изобилие» из триптиха «Столица ликует»:

Радостный Олимп
                        рождающейся расы,
Борющихся масс желанные миры:
Десятиметровые фанерные колбасы,
Куполоподобные
                        красные
                                        сыры.

Кляксами малярными —
                        оранжевые, синие,
Желтые конфеты цветут,
                        как май, —
        Социалистическая
                        скиния,
        Вечно приближающийся рай.

        Булки в восемь тонн
        Плотны, как бетон:
— Прыгайте, ребятки, с батона на батон!

<…>

        Пламенны, как клумбы,
        Крашеные крабы;
        Выше диплодоков
                Башни
                        туш…
        Ромбами, кубами
        Ромовые бабы:
        Каждая — как тумба,
                на
                        сто
                                душ.

Андреев не был таким ярким экспериментатором, как футуристы или Семен Кирсанов, но и его стихи порой обращали на себя внимание формой. Например, «Красный реквием»:

        Стих
        Толк;
Присмирел деловой
                        Торг:
        Свой
        Долг
Возвратил городской
                        Морг.

        Жизнь —
        Круг.
Катафалк кумачом
                        Ал…
        Наш
        Друг
На посту боевом
                        Пал!

        Срок
        Бьет.
Пронесем через мост
                        Труп.
        Жизнь
        Ждет,
И торопит на пост
                        Труд!

Интересны и другие примеры экспериментов Андреева с формой — например, стихотворение «Гипер-пэон», написанное нечасто используемым в XX веке размером — пятисложником, или пентоном; любопытно объяснение такого выбора, которое Андреев встроил внутрь стихотворения:

О триумфах, иллюминациях, гекатомбах,
Об овациях всенародному палачу,
О погибших
                и погибающих
                                в катакомбах
Нержавеющий
                и незыблемый
                                стих ищу.

Не подскажут мне закатившиеся эпохи
Злу всемирному соответствующий размер,
Не помогут —
                во всеохватывающем
                                вздохе
Ритмом выразить
                величайшую
                                из химер.

Ее поступью оглушенному, что мне томный
Тенор ямба с его усадебною тоской?

Резкое неприятие советской власти и ненависть ко «всенародному палачу» проявлялись и в других стихах Андреева; так, «Праздничный марш» из упоминавшегося триптиха «Столица ликует» заканчивается строками:

Бренчат
гимн отчизне…
                                Но шаг
                                вял и туп.
Над сном
рабьей жизни,
                                Как дух,
                                Черный Куб.

Разумеется, при жизни Андреева ничего из этого не могло быть напечатано; но он не пытался опубликовать даже те немногие стихи, которые не носили ни мистического, ни антисоветского характера. Единственной прижизненной публикацией Андреева стала книга «Замечательные исследователи горной Средней Азии» (1946) о Семенове-Тян-Шанском и других путешественниках, написанная в соавторстве с географом Сергеем Матвеевым. За ней планировалась книга о русских путешественниках в Африке, но набор уже готовой книги рассыпали после ареста Андреева в апреле 1947 года.

Органы госбезопасности начали присматриваться к поэту еще до войны. Основания для этого были — о его негативном отношении к советской власти я уже сказал. Настоящим подарком следствию стала изъятая у Андреева рукопись романа «Странники ночи», где описывалось создание «антисоветского подполья» и покушение на Сталина. Убедить обвинителей в том, что это всего лишь художественный вымысел, Андрееву не удалось: на следствии, которое велось с применением пыток, он оговорил многих знакомых, признав себя руководителем, а их — участниками террористической группы, замышлявшей убийство вождя.

Делу Андреева придавали на Лубянке большое значение: министр госбезопасности Абакумов докладывал о нем лично Сталину. Приговором поэту стали 25 лет тюремного заключения — лишь потому, что в то время смертная казнь в СССР была отменена. А роман «Странники ночи» сожгли на Лубянке; уцелело лишь несколько фрагментов.

Андреев отбывал срок в знаменитом Владимирском централе, где и написал основную часть своих произведений. Некоторые стихи того периода отражают реалии тюремной жизни:

        Верь:
Лязгнут запоры… Сквозь рваный поток
                                                                Снов
        Дверь
Настежь — «Фамилия?» — краткий швырок
                                                                Слов, —
        Сверк
Грозной реальности сквозь бредовой
                                                                Мрак,
        Вверх
С шагом ведомых совпавший сухой
                                                                Шаг…

Но таких текстов немного: в заключении Андреев в основном по-прежнему сочинял мистические стихотворения и гражданскую лирику. В тюрьме он начал составлять поэтический ансамбль «Русские боги», образованный очень разными по форме и времени написания стихами и поэмами. Его можно было бы счесть своего рода томом избранного, скомпонованным самим Андреевым, но точнее будет сказать, что эта книга вместе с религиозно-мистическим трактатом «Роза Мира» представляет систематическое изложение философских и нравственных взглядов Андреева. Одни и те же идеи и понятия пронизывают и «Розу», и лирику поэта; подобный системный взгляд на мироустройство делает творчество Андреева почти уникальным. Поэты-мистики были и до него, но столь детально разработанную в стихах метафизическую картину мира, не вмещающуюся в рамки какой-либо одной религии, можно встретить, пожалуй, разве что у Уильяма Блейка.

Сама «Роза Мира» тоже была почти полностью написана в тюрьме. Этот философский трактат с подзаголовком «Метафилософия истории» отразил мечты Андреева о новой всемирной мистической религии, которую Андреев и именует Розой Мира, и устройстве мирового государства, основанного на высоких этических стандартах и нравственном совершенствовании человека.

Религии — лишь трепет свеч во мраке…
О, сверхрелигия! Мир ждет! Гряди!
И счастлив тот, чей смертный взор нащупал
Издалека твой лучезарный купол.

«Роза Мира» не описывается каким-то одним определением: в этой сложной, подробной, многословной историософской фантазии не только о переустройстве, но и о метафизическом строении мира можно найти приметы антропософии, эсхатологии, оккультизма, эзотерики, возникшего позже нью-эйджа и даже фэнтези. В трактате детально разработано устройство иных, посмертных миров, и «разноматериальных», инопространственных и иновременных слоев Земли, которых Андреев насчитал ни много ни мало 242. Приведу типичную цитату из книги:

«Вершины метакультур, называемые затомисами, до некоторой степени совпадают с географическими контурами соответствующих культурных зон Энрофа. Пространство всех затомисов четырехмерно, но каждый из них отличается свойственным только ему числом временны́х координат». 

В 1956 дело Андреева было пересмотрено; его срок сократили до 10 лет, который он отбыл полностью, с точностью до дня. Через три месяца после освобождения последовала полная реабилитация. Андреев вышел из тюрьмы тяжело больным: стенокардия, атеросклероз… К этому добавлялось неустройство быта: первое время жить было негде и почти не на что. На свободе здоровье продолжало ухудшаться; Даниил Андреев умер 30 марта 1959 года, не прожив после освобождения и двух лет. Незадолго до смерти он написал в посвящении жене:

        Нудный примус грохочет,
Обессмыслив из кухни весь дом:
        Злая нежить хохочет
Над заветным и странным трудом.

        Если нужно — под поезд
Ты рванешься, как ангел, за ним;
        Ты умрешь, успокоясь,
Когда буду читаем и чтим.

Это сбылось: Алла Александровна пережила мужа почти на полвека, сохранив его рукописи и дождавшись времени, когда их стало возможным напечатать. Первая публикация стихов Андреева, сборник «Ранью заревою», вышла в 1975 году, основную же часть написанного им издали в конце 1980-х и первой половине 1990-х.

Человеку проще уходить из этого мира, когда он верит, что есть миры иные и его бытие на этом не заканчивается. Андреев верил. За несколько лет до смерти, еще в тюрьме, он написал:

Когда закончишь ты вот этот крошечный
Отрезок вьющейся в мирах дороги,
Не жди кромешной тьмы заокошечной:
Миры — бесчисленны
                                и тропы многи.