Способ ловить волков стадами

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Непрерывная волчья западня, или Способ ловить волков стадами. СПб.: Типография Экспедиции заготовления государственных бумаг, 1847

Плиний Старший, если верить его племяннику, говаривал: нет-де такой в целом свете дурацкой книги, где не содержалась бы хотя одна вещь полезная, а эта полезная вещь стоит, чтобы целую книгу прочитать. 

Так высказался Эмануэле Тезауро в финале «Подзорной трубы Аристотеля». Вероятно, четыреста лет назад, когда книг еще было не так много, это утверждение оставалось правдивым, однако сегодня все чаще приходится в нем сомневаться. Мир полон хорошей и важной литературы, прочесть которую не хватит целой жизни, но куда больше теперь изданий, особого внимания не требующих, а то и вовсе не достойных ни бумаги, на которой они напечатаны, ни байтов, которые они занимают на электронных носителях.

Проблема в том, что между этими двумя царствами существует таинственное, бесформенное, по-своему опасное пространство, где и живет подавляющее большинство книг: странных, причудливых, неведомых, заранее не понятных, и чаще они сами находят читателя, когда им заблагорассудится, нежели читатель находит их. Даже самый дисциплинированный ученый вынужденно сталкивается с дикими представителями этой страны, которые то и дело покидают свои края и слетаются на свет его разума.

К таким читателям я не отношусь, совсем наоборот. Вероятно, поэтому доводится мне в последнее время подолгу перебирать и упорядочивать свои библиотеки в безнадежных поисках хотя бы подобия системы среди запасенных на невесть какой случай изданий и файлов. Вместо порядка приходит тревога, а то и паника, особенно когда выясняется, что в уже весьма изрядном собрании нет тех или иных желаемых томов, зато полно томов сомнительных, а свободных полок, как и свободных средств, давно не осталось. В свою очередь, праздные поиски по шкафам букинистов и всяким электронным каталогам уводят порой в совсем чужие края, где можно заблудиться и пропасть. 

И вот на днях, употребляя досуг на подобные отвлечения от так называемой реальной жизни, я полюбопытствовал у интернета, на какие языки переводились работы Станислава Оссовского — социолога и философа, близкого Львовско-Варшавской школе, участника войн и подпольных движений, а также супруга более известной у нас Марии Оссовской, чьи сочинения выходили по-русски в сборнике «Рыцарь и буржуа» (1987). Вместо трудов польского ученого всемирная паутина предложила мне сочинение некоего А. Оссовского под поэтическим названием «Непрерывная волчья западня, или Способ ловить волков стадами».

Эта брошюра на 15 страниц была издана анонимно в Санкт-Петербургской типографии Экспедиции заготовления государственных бумаг в далеком 1847 году. Судя по всему, ее бумажные экземпляры сегодня встречаются крайне редко. Один из них не так давно ушел с молотка за 250 000 (двести пятьдесят тысяч) российских рублей. На сайте аукциона приводятся следующие сведения: «в каталоге Сабанеева „Указатель книг и статей охотничьего и зоологического содержания“ говорится, что эта статья под авторством А. Оссовского была опубликована в т. 1 „Трудов Императорского вольного экономического общества“ (с. 179–188)». Впрочем, издание легко доступно для бесплатного ознакомления в электронном виде, и заинтересованный читатель без труда найдет его, к примеру, на сайте «Гончие России». 

Конечно, увидав столь курьезное заглавие, я тут же позабыл про все на свете и принялся за чтение. Весьма скоро мне, измученному политической философией, стали приходить на ум разные мысли, на первый взгляд никак не предусмотренные автором. По правде говоря, фигура волка в большинстве культур чрезвычайно перегружена смыслами, и нет ничего удивительного в том, что ее упоминание живо провоцирует разного рода ассоциации. Ежели сюда еще добавить собак, овец, козлов, петухов и прочую живность, включая наконец и представителей вида homo sapiens, то можно окончательно заплутать в густой пуще культурных тропок и от отчаяния завыть по-волчьи. 

Впрочем, довольно скоро обнаружилось, что и без дополнительного над нею интеллектуального насилия книжка одного Оссовского, написанная на стыке челобитной и рационализаторского предложения, читается так, как если бы это был социологический трактат другого Оссовского. А раз так, зачем платить больше? Почему бы, согласно афоризму энциклопедиста Плиния, не вычитать все нужное и полезное из подручной литературы, чему бы она ни была посвящена. Итак, почитаем.

Кто жил в деревне, тот очень хорошо знает, сколько вреда причиняют волки, похищая скот и иногда нападая даже и на людей. Если бы можно было сосчитать, сколько от них убытков во всем государстве, то, наверное, оказалась бы не маловажная сумма. Полагая, что каждые сто душ жителей России теряют на прокормление этого животного по 3 руб. серебром в год, то ежегодные потери всего государства в этом случае оценить можно в 2 миллиона руб. серебр. Не должно ль же согласиться, что это дело заслуживает особенного внимания умных и благомыслящих людей? В Англии на этот пункт давно было обращено внимание, и давно уже там нет ни одного волка. Как желательно было бы избавить Россию от этого зловредного животного!..

И действительно, дикие волки не водятся в Великобритании примерно с 1680-х годов. Охота на зверя — что любопытно, в основном при помощи ловушек, как и предлагает благомыслящий Оссовский — имела там давнюю традицию и упоминается, между прочим, уже в Gesta regum Anglorum Вильяма Мальмсберийского, относящемся к началу XII века. Дело приняло промышленный масштаб, когда на острове стали интенсивно развивать овцеводство и почем зря вырубать древние леса под пастбища. Можно сказать, таким образом, что и на туманном Альбионе волчий вопрос издавна стоял как вопрос экономический. С тех пор представители вида canis lupus обитали исключительно в специально отведенных для этого заповедниках, но даже там становились трофеями спортивной охоты вплоть до начала XIX века. И только на рубеже третьего тысячелетия по соображениям извращенного гуманизма стали предприниматься попытки возвращения волков в естественную среду обитания. 

Надо сказать, что в середине XVII столетия на Британских островах, да и в остальной ойкумене, вообще жилось неспокойно. Не то что к волку, но и к себе подобным люди относились в те времена зачастую отнюдь не по-человечески. Недаром другой писатель из Мальмсбери по имени Томас Гоббс в трактате «О гражданине» (1642) вспоминает латинскую пословицу, восходящую к римскому комедиографу Плавту: homo homini lupus (est). Дескать, человек человеку волком приходится. Однако поговорка эта, добавляет философ, верна лишь отчасти, лишь в одном аспекте.

Римский народ, помня о Тарквиниях и уважая свое государство, ненавидел царей и устами цензора Марка Катона утверждал, что цари — из породы хищных зверей. Ну а сам-то римский народ, который разорил чуть ли не весь мир с помощью всех этих Африканских, Азиатских, Македонских, Ахейских и прочих полководцев, получивших свои титулы от имени ограбленных народов, разве сам он не был ужаснейшим чудовищем? Поэтому столь же мудро, как и Катон, сказал Понтий Телезин, который во время сражения с Суллой у Коллинских ворот, объезжая ряды своего войска и призывая разрушить и уничтожить сам Рим, воскликнул: «Никогда не переведутся истребляющие свободу Италии волки, если не вырубить лес, в котором они всегда укрываются».

Прерывая мальмсберийца, хочется заметить, что в этом отношении британцы проявили себя усердными учениками древних римлян и вырубили не только леса природные, служившие домом дикому волку, но и леса, так сказать, фигуральные, где укрывались, правда, отнюдь не цари, а различные пророки, смутьяны и недруги порядка, происходящие в основном из народа. Не просто так на островах с конца XVII века не случалось глубоких потрясений, и опасность приходила, как правило, извне, ежели только британская империя не успевала ее опередить и первой заявиться в дом к потенциальному врагу. Однажды, впрочем, зубы этого зверя сточились, и постигла его судьба, сопоставимая с уделом Рима, но это уже другой разговор. Вернемся же к Гоббсу: 

Конечно, правильны оба утверждения: и человек человеку Бог, и человек человеку волк. Первое — в том случае, если речь идет об отношениях между собою сограждан, второе — когда речь идет об отношениях между государствами. В первом случае благодаря справедливости, доброте и прочим мирным добродетелям человек возвышается до подобия Божия, во втором — из-за злых и дурных людей даже людям порядочным, если они хотят сохранить свое существование, приходится прибегать к добродетелям военным — к силе и хитрости, то есть к звериной жестокости. И хотя люди обычно ставят ее в упрек друг другу, в силу врожденной им привычки, видя собственные дела свои в другом и, как в зеркале, принимая правое за левое, а левое за правое, однако естественное право исходя из необходимости самосохранения личности не позволяет считать это пороком.

Высокообразованный в лучших гуманистических традициях Гоббс наверняка держал в голове также и легенду об основании Рима, когда вскормленные волчицей Ромул и Рем схлестнулись в братоубийственной войне. С такой родословной западной цивилизации не удивительно, насколько много волчьего, а порой и вовсе собачьего было в ее дальнейшей истории. Философ же утверждает, что зверскость вообще в природе человека. Как, впрочем, и некоторое богоподобие, которого люди достигают, однако, лишь под принуждением сотворенного ими же гражданского порядка, сравнимого в могуществе сразу с тремя неестественными сущностями: искусственным животным, огромным человеком и смертным божеством. 

Рассуждения Гоббса бывают куда более тонкими и изысканными, но даже это простое сравнение волков и людей понять не так просто. Скажем, возникает вопрос: а есть ли по существу разница между волком и человеком? По крайней мере, в целом ряде очень важных отношений ответ на него дается отрицательный, ведь как живые существа люди и звери устроены принципиально одинаково. Что же в таком случае означает для человека быть волком другому человеку? Значит ли это, что люди между собой общаются подобно тому, как это делают волки в своих стаях? Или речь о том, как обычно сосуществуют волк с человеком? В конце концов, вынужденно демонстрируя звериный оскал врагу, остается ли человек человеком хотя бы сам для себя? 

Наш Оссовский такими праздными вопросами не задавался, поскольку был склада делового и четко знал, что есть человек, а есть волк, и один другому не друг, не товарищ и не брат. Стало быть, совсем не предосудительно человеку все свое техническое могущество употребить на безоговорочное уничтожение противного нелюдя, посягающего на чужое имущество. Конечно, волк порою демонстрирует недюжую смекалку, избегая даже наиболее изощренных из людских капканов, а в иных ситуациях проявляет себя как животное, хотя бы в ограниченном отношении общественное. Волк без волка в нормальных условиях живет столь же редко, сколь и человек без человека — вдобавок и в цирке не выступает, в отличие, между прочим, от некоторых людей. Однако нет у волков такого порядка, чтобы совокупной волчьей силою могли они превзойти единственно разумных и социальных существ. Человек же тем и отличается, что государство его способно построить машину, уничтожающую врагов рода людского в промышленных масштабах. Устроена она может быть следующим образом: 

На месте, удаленном от селения по крайней мере на полверсты, надобно сделать загороду, которая занимала бы земли примерно полдесятины. Загорода эта должна быть такова, чтобы волк не мог ее перегрызть или перескочить. Со стороны селения надобно сделать в ней ворота такой же самой прочности, как и загорода; со стороны же леса, и вообще с той стороны, откуда ночью могут приходить волки, сделать вход следующего устройства. Ширина входа не должна быть так велика, чтобы волк мог свободно им пройти; от входа внутрь загороды сажени на три сделать переулок, во всю длину которого также не было бы для волка слишком свободного прохода. Стены переулка снизу доверху вооружить остриями, которые должны быть приделаны к стене так, чтобы концы их были вкось обращены внутрь загороды, и притом чтобы они, насильно примкнутые к стене, сами опять отходили обратно и становились в прежнее положение. Одним словом, переулок с остриями должен быть так устроен, чтобы вход для волка в загороду был свободен, — а выход невозможен. С другой стороны в загороде сделать такое же отверстие для выхода, и от самого этого отверстия сделать такой же переулок к селению, но с остриями, обращенными вон из загороды, и окончить его сараем без крыши. 

Для пущей наглядности наш философ-инженер снабдил свой трактат чертежом, сравнимым в изяществе со знаменитым изображением государства на фронтисписе «Левиафана».

Нужно сказать, что механизм этого устройства дьявольски хитер, поскольку опирается не столько на механическое принуждение, сколько на роковой соблазн и тонкое знание волчьей души. 

Охотникам хорошо известен зимний волчий обычай: днем волк, приютившись в лесу, наблюдает полет ворон и рассчитывает, в каком селении большая часть их находит себе пищу; ночью же он и сам отправляется в те места, с твердою надеждой, что найдет добычу. И действительно, эти расчеты волка большей частью бывают верны и безошибочны: и потому палый скот, возимый в загороду, постоянно привлекать будет волка… Подойдя к загороде и чуя съестное, волки не преминут пробраться внутрь загороды; но когда после захотят выйти обратно, то за остриями не найдут возможности выйти входным переулком и поневоле отыщут другое отверстие, в выходной переулок. Войдя в этот переулок, волк уже не имеет возможности попятиться назад: при первой попытке он будет уколот острием и с невольной живостью бросится вперед. Другие, смотря издали, сочтут это за какую-нибудь радостную находку и поспешат в переулок для раздела добычи и с тем вместе для выхода. Каждый из стада подвергнется в свою очередь такой же участи, и в непродолжительном времени выходной переулок будет представлять довольно [sic! но также и sick!] забавное зрелище. Уколовшийся всегда делает прыжок и кидается на соседа, а тот, не имея другой обороны сзади кроме хвоста, не может иначе выразить своей досады, как кинуться на следующего или укусить его, чтобы открыть себе сколько-нибудь простору. Такие обстоятельства невольно подвигают сборище хищников вперед. Хотя за приближением к селению страх нашептывает им обратный поход, но действительная боль и живейшая досада перемогают все и с неодолимой силой теснят их в роковой сарай, где эти ночные бродяги сами делаются добычею охотника… 

Итак, волк по природе своей не просто жаждет добычи, он расчетлив и даже предусмотрителен, а по-английски prudent. Иначе говоря, он в некоторой степени способен заключать о будущих последствиях своих действий на основании предшествующего опыта. Это, быть может, и не делает рядового волка ученым, но по крайней мере сообщает ему изрядную сообразительность. И лишь постольку он не догадается, что его ждет по ту сторону границы человеческого полиса, поскольку выживших свидетелей его устройства не осталось: «волки по следам волчьим идут еще смелее, а бедствий, претерпенных предшественниками, они знать не могут». Некому предупредить волка, чтобы он туда не совался, а собственной фантазии у него, по-видимому, недостает, чтобы вообразить ловушку столь коварную и жестокую. 

Кроме того, следовательно, волк чрезвычайно социален и ориентируется на других в своем поведении. Жителям деревень известно даже, что «волки по окрестностям разделены на партии». Однако сильнее всего волк страшится за собственную жизнь, а это значит, что непреодолимые чрезвычайные обстоятельства могут нарушить хрупкие волчьи порядки и стравить зверей между собой в смертельной войне каждого с каждым. Выходит, волк волку тоже волк. Или уместнее в данном случае сказать человек? 

Завершается трактат в духе своего времени оптимистично. Оссовский обещает, что сеть хитроумных ловушек, распространенная на всю Россию, в скором времени окончательно решит волчий вопрос и при этом избавит граждан от всех забот, связанных с традиционными мерами борьбы со зверем. Экономические издержки здесь невелики, а очевидная выгода огромна. Так научно-технический прогресс в очередной раз ускорит движение человечества к полному благоденствию и овладению им всем окружающим миром на правах полновластного хозяина. Волку же в этом светлом будущем уготовано место лишь в бабушкиных сказках, в качестве поучительного примера того, что бывает с неуживчивыми смутьянами, от своей злобной природы посягающими на чужое благополучие. 

Сегодня уже хорошо известно, что произведения человеческого искусства неразборчивы в целях, которым их заставляют служить. Однако некоторые, наиболее совершенные из технических творений наследуют по крайней мере часть природы своего создателя. Они, конечно, не становятся от этого людьми, но во всяком случае приобретают своего рода предусмотрительность. И тогда, оказавшись в ситуации загнанного зверя, они не сдаются под напором обстоятельств, а восстают против творца, подобно репликантам из фантастической книги. Таким же образом и целая страна, сведенная однажды со всей природой и проживающими в ней людьми к роли придатка, всего лишь объекта для техники наиболее рационального управления, может превратиться в непрерывную западню для всего человеческого. 

Мечтатель-утилитарист Оссовский не мог и не должен был видеть этой опасности. Гораздо важнее, чтобы ее разглядели мы. Если не в окошко, занавешенное от ужасов окружающего мира, то хотя бы сквозь тусклое стекло монитора с выведенным на него сканом курьезной брошюры без малого двухсотлетней давности. Быть может, хотя бы так мы поймем, какими вопросами следует задаваться сегодня. Ведь уже не так важно, снятся ли андроидам электрические овцы. Гораздо важнее, достаточно ли предусмотрительны волки, чтобы окончательно не променять свободу на электронный цирк, а жизнь на голограмму сытости. Хватит ли, на худой конец, их волчьего достоинства, чтобы, отправляясь на убой, принести петуха в жертву Асклепию, как завещал когда-то один лаконский щенок. А все остальное уже выше их природы.