«Романтический эгоист»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

А — Америка

Как громогласно заявил сам прозаик в рассказе «Пловцы» 1929 года, «Америка… — это и могилы в Шайло, и усталые, напряженные и нервные лица ее великих сынов, и деревенские мальчишки, умиравшие в Аргонском лесу во имя того, что забыли скорее, чем их тела забросали землею. Она — вечная готовность сердца к жертве». В этой формуле — весь Фицджеральд, с его фанатичной одержимостью темой американской мечты и американского видения мира: это молодая, праздная нация вечеринок, излишества и алкоголя, но это также вынужденное забытие, пришедшее в страну слишком рано.

В «Великом Гэтсби» за блеском кутежей угадывается мир спекуляций и морального распада, в романе «Ночь нежна» за курортной идиллией — тени войны и болезни, а первый крупный роман писателя «По эту сторону рая» скрупулезно деконструирует гниющую американскую систему образования. Сотканная из таких противоречий страна порождает такую же шаткую мечту. Американская мечта в изображении Фицджеральда — это не просто иллюзия, которую можно разоблачить, это трагическая структура бытия, в которой человек обречен гнаться за миражом, зная, что никакого миража не существует. Гэтсби умирает в бассейне, так и не дождавшись звонка, и в этом финале — весь Фицджеральд: он не развенчивает мечту, он показывает, что она была настоящей только в момент своего крушения.

Б — Бедность

То, что он знал с детства и чего боялся всю жизнь. Семья Фицджеральдов жила в респектабельном районе Сент-Пола, на Саммит-авеню — самой аристократической улице города, но при этом, как сформулировал сам писатель, в «доме ниже среднего на улице выше среднего». Это был не просто социальный парадокс, это была рана, определившая его будущую оптику. Исследователи отмечают, что семья Фицджеральдов, некогда принадлежавшая к верхней прослойке среднего класса, к моменту его взросления находилась в состоянии упадка, переезжая из одной «невзрачной съемной квартиры» в другую, в то время как одноклассники жили в очаровательных домах, носивших их фамильные имена. Бедность навсегда легла на Фицджеральда постыдным пятном, и он всю жизнь пытался это пятно стереть: тратил все, что зарабатывал, жил на широкую ногу, словно доказывая — прежде всего самому себе, — что он не тот мальчик из «дома ниже среднего».

В — Война

Хотя Фицджеральд не успел попасть на фронт Первой мировой, именно это «непопадание» стало, возможно, главной травмой его литературной биографии. Исследователь Кит Гандал в книге The Gun and the Pen убедительно доказывает, что Фицджеральд был мотивирован не столько ужасами войны, сколько опытом мобилизации — унизительным и «лишающим мужественности». Он вступил в армию в 1917 году, был отправлен в лагерь под Монтгомери, где и познакомился с Зельдой, но не успел отплыть во Францию: 11 ноября 1918 года было подписано перемирие. Гандал находит его «чувство отвержения» в конкретном факте: армия так и не присвоила ему звание капитана — и это оказалось «более глубоким оскорблением», чем непопадание на Западный фронт. Именно поэтому Гэтсби у Фицджеральда не только становится капитаном до отправки на поле боя, но и получает майора за храбрость — литературная компенсация за реальное поражение.

Г — Голливуд

Место, которое принято считать его чистилищем и которое современные исследователи жизни Фицджеральда все чаще отказываются связывать с его творческим провалом. В популярной биографической традиции Голливуд — это финальная точка падения прозаика: блестящий романист, автор «Великого Гэтсби», писал диалоги для второсортных фильмов, часто даже не попадая в титры, — и умер, так и не дождавшись признания. Но Голливуд дал Фицджеральду финансовую поддержку и, что еще важнее, удовлетворил его чувство болезненного тяготения к «фабрике грез». Таким чувством пропитан поздний рассказ прозаика — «Последний магнат», — рассказывающий о закулисье американской киноиндустрии. Голливудская проза и незаконченный роман —  это не свидетельства неудачи, а едва ли не первые образцы американской кинотеории: он внимательно анализирует студийную культуру и место писателя внутри нее.

Д — Джаз

Фоновая музыка времени, название эпохи, структурный элемент прозы — джаз просочился почти во все произведения Фицджеральда и закрепил за ним звание певца десятилетия, которое уже закончилось. Сам писатель говорил в знаменитом эссе «Отзвуки века джаза», что «слово „джаз“, которое теперь никто не считает неприличным, означало сперва секс, затем стиль танца и, наконец, музыку. Когда говорят о джазе, имеют в виду состояние нервной взвинченности, примерно такое, какое воцаряется в больших городах при приближении к ним линии фронта». Именно это состояние —  взвинченное, хаотичное, блестящее и обреченное — он и зафиксировал. Но «век джаза» закончился в 1929-м, а Фицджеральд умер в 1940-м. Одиннадцать лет он прожил в тени эпохи, которой сам же и дал название.

Е — Европа

Континент, который стал для Фицджеральда вторым домом и местом катастрофы, — но и пространством, где сама идея дома была поставлена под вопрос. Он прожил за границей, в основном во Франции, пять лет и восемь месяцев, и большую часть этого времени вел неистовую светскую жизнь, которая мешала его литературной работе. Европа была для него не географией, а состоянием: свободой от американской морали, возможностью жить дешевле, быть «настоящим» художником и, что интересно, быть самым настоящим американцем («Все лучшее, что есть в Америке, устремляется в Париж. Американец в Париже — лучший американец»). Но у этой свободы была темная изнанка. В Париже он написал «Великого Гэтсби», подружился с Хемингуэем, потерял Зельду —  ее роман с французским летчиком, первый нервный срыв, начало конца. Европа дала ему материал для романа «Ночь нежна», но сама оказалась не местом спасения, а зеркалом, в котором отразились те же трещины его жизни, что не давали покоя и дома. 

Ж — Журналы

Его хлеб и его проклятие. Фицджеральд работал в эпоху, когда журналы были доминирующим видом медиа, и он одним из первых осознал это как экономическую и творческую систему. В 1919 году он написал девятнадцать рассказов и получил 122 отказа, но уже через год The Saturday Evening Post — журнал с недельным тиражом 2,75 миллиона экземпляров —  стал его основным рыночным агентом: с 1920 по 1937 год Фицджеральд появлялся на его страницах в среднем 3,8 раза в год, а в 1931-м заработал на семнадцати рассказах почти 38 тысяч долларов. Но параллельно с этим он публиковался в «маленьких журналах»: в The Smart Set в сентябре 1919 года вышла его первая профессиональная публикация, Babes in the Woods, за которую он получил тридцать долларов, — но литературный престиж этого издания был для молодого Фицджеральда так же ценен, как и более высокая зарплата. Именно в The Smart Set под редакцией Менкена и Натана он позволял себе эксперименты с формой и содержанием, которые были бы невозможны в массовых журналах.

З — Зельда

Главная любовь и главная боль прозаика. Они познакомились, когда он проходил военную подготовку, и сначала она отказалась выйти за него замуж, потому что он был беден. Только после успеха романа «По эту сторону рая», вышедшего в 1920 году, она дала согласие на брак. В 1930 году у Зельды диагностировали шизофрению — остаток жизни она провела в клиниках, приезжая домой «погостить» на несколько недель, а иногда и дней, вплоть до 1948 года, когда погибла при пожаре. Но современные исследователи все настойчивее отказываются сводить ее историю к этой трагической канве. Вторая волна феминизма запустила переоценку ее наследия: до этого художественные достижения Зельды рассматривались исключительно сквозь призму успеха мужа. Сегодня ее изучают как художницу, писательницу и танцовщицу, которая всю жизнь пыталась обрести собственную творческую автономию. 

И — Издатель

Человек, от которого он зависел и который, вопреки распространенному мифу о «чистилище», стал его главной опорой. Речь идет, конечно же, о Максвелле Перкинсе, легендарном редакторе Scribner’s, который «открыл» Фицджеральда, опубликовал его первый роман в 1920 году и оставался его другом и редактором до самой смерти писателя. Он заставлял Фицджеральда переписывать рукописи, искал компромисс между коммерческим успехом и художественной целостностью, а когда дела шли совсем плохо, ссужал его деньгами: в 1930-е, когда Фицджеральд уже считался «отработанным материалом», Перкинс однажды выручил его, одолжив тридцать тысяч долларов. Их отношения были не просто профессиональными — они были отцовско-сыновними, о чем сам Фицджеральд написал в 1938 году с горькой иронией: «Что за времена ты пережил со своими сыновьями, Макс — Эрнест уехал в Испанию, я — в Голливуд, а Том Вулф возвращается к образу художественного деревенщины». 

К — Китс и Конрад

Два литератора, которых он боготворил и которые были для него не просто источниками «влияния», а стандартами стиля. Китс дал ощущение тонкой грани между воображаемым и реальным и знаменитый оммаж поэту, заложенный в названии романа «Ночь нежна», — это воспетое им желание забвения и бессмертия через искусство и красоту. Конрад же был для Фицджеральда квинтэссенцией идеи авторства: именно у Конрада он учился тому, как через рассказчика создавать «романтическую иллюзию» и затем ее разрушать (чистосердечное признание Ника Кэррауэя в начале романа не может не напомнить о наивности Марлоу из «Сердца тьмы»). 

Л — Легенда

То, чем он стал, и то, что, как показывает современное литературоведение, он во многом создал сам. Легенда о Фицджеральде существует так давно, что мы забываем, насколько она была творением самого Фицджеральда — и творением друзей, продолживших его дело. Первым среди этих «творцов» был Эдмунд Уилсон, друг еще со времен Принстона, который после смерти Фицджеральда собрал и опубликовал его незаконченный роман «Последний магнат» (1941), а затем — эссе «Крушение», включавшее классический текст о нервном срыве середины 1930-х. Именно Уилсон, работая над посмертной репутацией друга, был ошеломлен тем, как быстро Фицджеральд — со всей его живостью, юмором и разрушительным алкоголизмом — воскрес в образе мученика, искупительной жертвы, полубожественной личности. 

М — Миннесота

Родина романиста, определившая структуру его воображения. Несмотря на то что в крупной форме, известной массовому читателю, обращение к знакомым местам почти отсутствует, в библиографии Фицджеральда есть рассказы, целиком посвященные пространству Миннесоты. Так, «Ледовый дворец» (1920) — это пример «провинциальной готики», где жанровые конвенции используются для раскрытия «региональной патологии»: культура, история и легендарный холодный климат изображаются как одержимое место, подавляющее неудобные истины о самом себе. 

Н — Ночь

Время, когда он писал, пил, думал и которое стало не просто фоном, а структурообразующей категорией его поэтики. Вселенная Фицджеральда оказывается, по существу, ночным или сумеречным миром. Ночь — это не тьма, противопоставленная свету. Это пространство, где все становится честным: мечты — обнаженными, любовь — обреченной, а человек — лицом к лицу с тем, что он прячет днем.

О — Отзвуки

Эссе и концепт, с помощью которого Фицджеральд впервые сформулировал то, что до него не высказывал никто: не «потерянное поколение» и не «послевоенный синдром», а особое состояние нервной взвинченности, ставшее воздухом целого десятилетия. Эссе вышло в ноябре 1931 года в Scribner’s Magazine — через два года после экономического краха 1929-го.  «Отзвуки» — это «более скорбное» воспоминание об эпохе, которую Фицджеральд описывает как «век излишеств», когда целая нация стала гедонистической, решившей позволить себе удовольствия. Но ключевым в тексте оказывается временная дистанция: эссе заканчивается признанием о том, что исторические события отсекли век джаза от точки зрения писателя из 1931 года. Фицджеральд уже не участник — он наблюдатель, вслушивающийся в «призрачный грохот среди барабанов». 

П — Принстон

Университет, который он так и не окончил, но который определил его жизнь. Он поступил туда в 1913 году, полный обостренных, но в остальном обычных амбиций американского мальчика — добиться успеха, и сразу начал выстраивать себя как человека, которого узнаю́т на кампусе: писал для юмористического журнала, сочинял песни для студенческих шоу, редактировал журнал The Tiger. Именно здесь сформировалась та двойственность, что будет мучить его всю жизнь: он презирал аристократический снобизм Восточного побережья и одновременно отчаянно хотел быть его частью. Он ушел из Принстона в 1917 году, не окончив курса, —  «под прикрытием болезни», хотя настоящей причиной был провал: слишком много задолженностей, слишком мало учебной дисциплины. 

Р — Романтизм

Исследователи единодушны: как писатель Фицджеральд вырос из поэзии английских романтиков XIX — начала XX в.: Вордсворта, Колриджа, Шелли, Китса, Руперта Брука. Его метод — «лирико-поэтическое» письмо, которое создает образы через чувственное восприятие, а не анализ. Но романтизм Фицджеральда — не просто бегство от реальности, а трагическое знание: он идеализировал тот великолепный момент приверженности воображению с его чувством чуда, и именно поэтому его герои заранее обречены на проигрыш в обычной жизни.

С — Слава

Она пришла к писателю в 23 года и ушла к 40, — но, как показывает современное литературоведение, это была не просто личная драма, а структурная ловушка новой культурной эпохи. Фицджеральд был частично создателем, частично жертвой новой культуры знаменитости, которая сопровождала подъем современных технологий. Его слава и его брак совпали в один момент — и уже в 1920-е Скотт и Зельда стали связаны в общественном сознании как идеализированный образ блистательной пары века джаза. Но эта слава имела цену: исследователи отмечают, что ранний успех повредил его личной жизни и испортил его литературную продуктивность, приведя к экстравагантному образу жизни и потребности в большом доходе. Критики долгое время не могли решить, кто он: серьезный писатель, который иногда бывал популярен, или популярный писатель, который иногда бывал серьезен.  

Т — Трансатлантизм

Фицджеральд прожил за границей, преимущественно во Франции, пять лет и восемь месяцев — с мая 1924 по конец 1926 года и с марта 1929 по сентябрь 1931-го. Но трансатлантизм для него был не просто опытом экспатрианта. Так, Фицджеральд использовал англо-американские встречи как современное переосмысление «дублирования» правящих классов — попытку вообразить, как американская элита могла бы действовать на равных со своими британскими коллегами. Даже под европейским декором проза Фицджеральда не переставала говорить об изгнании, очерчивать контуры потерянной Америки.

У — Усталость

Концепт, ставший для Фицджеральда своеобразной экзистенциальной категорией: в эссе «Засыпая и пробуждаясь» (1934) Фицджеральд пишет о своей бессоннице, которая заставляла его «зацикливаться на наименее героических моментах» жизни, и формулирует это как «крайнее утомление ума» и «извращенную активность нервной системы». Общее истощение ресурсов, к которому Фицджеральд пришел в конце жизни, безусловно, может быть объяснено и ухудшающимся здоровьем, и многолетней борьбой за полноценную жизнь Зельды, но в первую очередь это итог творческого растрачивания себя, похожий на «игру сломанным смычком на дребезжащей скрипке».  

Ф — Фамильное наследство

Семейная легенда гласила, что имя Ки было дано прозаику в честь Фрэнсиса Скотта Ки, создателя государственного гимна США. Фицджеральд испытывал двойственные чувства по отношению к знаменитому тезке: он зачастую преувеличивал свою связь с дальним родственником Фрэнсисом Скоттом Ки и одновременно выражал смущение по поводу нуворишского торгового происхождения своего деда по материнской линии, эмигрировавшего из Ирландии в 1840-е, когда ирландцы считались не совсем белыми. 

Х — Хемингуэй 

Друг, соперник, предатель. Они познакомились в парижском баре «Динго» в 1925 году, через две недели после выхода «Великого Гэтсби». Скотт Дональдсон в исследовании «Хемингуэй против Фицджеральда» (1999) формулирует эту динамику беспощадно: «Хемингуэй испытывал потребность доминировать, властвовать над другими, а Фицджеральд испытывал комплементарную потребность быть подавляемым. Если Эрнест любил пинать, Скотт любил, когда его пинают». Хемингуэй сознательно выстраивал нарратив их отношений в свою пользу, а в посмертных мемуарах «Праздник, который всегда с тобой» создал снисходительный и, вероятно, вымышленный портрет Фицджеральда — пьяного, зависимого, жалкого.  Но самое важное — то, что Хемингуэй не мог вынести, что чем-то обязан Фицджеральду: ведь именно Скотт выступил его агентом, редактировал «И восходит солнце» и открыл ему дорогу к Перкинсу. 

Ц — Цвет 

Почти в каждом произведении прозаика мы обнаруживаем систему символических кодов, пронизывающую ткань его прозы. Фицджеральд часто использует цвета для усиления главных тем романа. Так, в «Великом Гэтсби» зеленый становится  цвет надежды и мечты, но также и шекспировским цветом «зеленого огня» на пирсе Дейзи, который манит и обманывает, а белый цвет — цвет Дейзи, который представляет чистую красоту, но также говорит нам о пустоте, поверхностности, безжалостности и эгоизме высшего класса. 

Э — Эгоизм

Изначально «По эту сторону рая» назывался The Romantic Egotist — «Романтический эгоист». Это не просто рабочее заглавие, а диагноз, который Фицджеральд поставил сам себе. Поиск удовольствия, которым движим главный герой романа, Эмори Блейн, к финалу произведения сменяется презрением к собственной личности и дает читателю надежду на новый виток в развитии протагониста и его прототипа. Личное качество вновь расширяется до общего саморазрушительного свойства, присущего целому поколению. 

Я — Я напишу вам трагедию 

«Покажите мне героя, и я напишу вам трагедию» — фраза, которую Фицджеральд оставил в своих записных книжках, собранных Эдмундом Уилсоном в посмертном томе «Крушение» (The Crack-Up, 1945). Героизм и трагедия неразделимы, а величие человека неизбежно влечет за собой его падение — вот формула античной трагедии, по которой живут герои Фицджеральда. И сам Фицджеральд знал это не понаслышке: его жизнь была написана по тому же сценарию. Блистательный взлет, ослепительная слава, медленное, мучительное падение. Он отчаянно не умел писать счастливые финалы — потому ли, что не верил в них, или потому, что считал трагедию единственно стоящим жанром. 

Фицджеральд умер в 44 года, думая, что его забыли. Он не знал, что каждая из его букв будет прочитана заново, что его трагедия станет классикой, что «зеленый огонь» на конце пирса будет гореть для все новых поколений, которые тоже будут тянуться к нему — и тоже не дотянутся.