Реалист фантастики

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Первый свой роман, политический памфлет Desert Daisy, Герберт Уэллс сочинил в 13 лет. Долгое время эта книга оставалась единственным его литературным опытом. До 18 лет занятия будущего классика научной фантастики не имели отношения ни к литературе, ни к науке: окончив частную школу, Герберт служил помощником продавца тканями и аптекаря, ассистентом школьного учителя. В 1884–1887 годах он получил естественно-научное образование в Нормальной школе наук (в российской системе это примерно соответствует педагогическому колледжу), где биологию преподавал «бульдог Дарвина» Томас Хаксли (Гексли), ярый сторонник и пропагандист эволюционного учения. Он и привил Уэллсу интерес к науке:

Год, который я провел в ученичестве у Хаксли, дал для моего образования больше, чем любой другой год моей жизни*, —

вспоминал писатель. Биология стала его любимой наукой: Уэллс часто обращался к ней в своих романах и рассказах и написал немало научных и научно-популярных статей и эссе и даже школьный учебник биологии. Собственно, и желание сочинять фантастику возникло у Уэллса именно в период учебы у Хаксли. Тогда же усилился интерес Уэллса к общественным наукам; он стал постоянным участником школьного дискуссионного клуба и сформировал свои политические взгляды, которые также впоследствии отразились в его творчестве:

Я всегда был социалистом, но социалистом не по Марксу. Для меня социализм не есть стратегия или борьба классов, я вижу в нем план переустройства человеческой жизни с целью замены беспорядка — порядком*.

В 1887–1888 годах Уэллс опубликовал в школьном студенческом журнале несколько рассказов — они стали первыми его произведениями после Desert Daisy. Тогда же появляется повесть «Аргонавты времени», которую сам Уэллс впоследствии охарактеризовал как «нелепую и полную фальшивой значительности». Книга и правда была написана не очень хорошим языком, но ее ценность уже в том, что она стала источником идей для «Машины времени» и других романов, прославивших Уэллса.

После этого снова наступил перерыв в творчестве; Уэллс преподавал в школах и колледжах. Очередная его попытка обратиться к литературному труду относится к 1894 году, когда Уэллс начал регулярно публиковать рассказы: юмористические, фантастические, детективные… На волне их успеха он задумался о крупной форме, и в 1895-м вышел его первый роман — «Машина времени». Его свежесть заключалась уже в самой теме: до Уэллса мало кто отправлял своих героев в прошлое или будущее, используя для этого специальное техническое устройство. Собственно, и сам термин «машина времени» впервые появился на страницах именно этой книги. Открывала ее своего рода лекция, которую герой, без затей поименованный Путешественником по Времени, читает своим гостям в обоснование возможности перемещаться в будущее или прошлое:

…существуют четыре измерения, из которых три мы называем пространственными, а четвертое — временны́м. Правда, существует тенденция противопоставить три первых измерения последнему, но только потому, что наше сознание от начала нашей жизни и до ее конца движется рывками лишь в одном-единственном направлении этого последнего измерения*.

Представление о времени как четвертом измерении предложили Д’Аламбер и Лагранж еще в середине XVIII века. Однако общим местом такой подход стал лишь в XX веке благодаря трудам Эйнштейна, Пуанкаре и Минковского, заложившим основы теории относительности и предложившим наглядные математические модели четырехмерного пространства-времени. Так что когда Уэллс сочинял «Машину времени», подобный взгляд считался весьма оригинальным.

Но роман был не о научных концепциях и не о технике. Сам Уэллс любил подчеркивать отличие своих романов от книг Жюля Верна, который видел в фантастике прежде всего средство популяризации науки. Для Уэллса же фантастическое допущение было лишь удобной возможностью поговорить о человеке, обществе и социальных проблемах — говоря иначе, фантастика для Уэллса была не темой, а приемом; он стал родоначальником направления, которое позже получило название мягкой, или социальной, научной фантастики.

К этому поджанру относится и «Машина времени»: Уэллс демонстративно безразличен к устройству машины, она лишь инструмент для того, чтобы посмотреть на человеческое общество далекого будущего. Что же увидел Путешественник по Времени, переместившись на 800 тысяч лет вперед?

Он увидел, что человеческий род разделился на две расы: изнеженных праздных элоев и живущих глубоко под землей злобных морлоков. Первые представляли собой выродившуюся буржуазию, вторые — то, чем стал пролетариат:

В конце концов на земной поверхности должны будут остаться только Имущие, наслаждающиеся в жизни исключительно удовольствиями и красотой, а под землей окажутся все Неимущие — рабочие, приспособившиеся к подземным условиям труда.

Советское литературоведение рассматривало роман как предостережение о том, к чему может привести классовое расслоение в буржуазном обществе. Евгений Замятин писал в очерке «Герберт Уэллс»:

…сказочные племена морлоков и элоев — это, конечно, экстраполированные, доведенные в своих типических чертах до уродливости два враждующих класса нынешнего города.

Однако у «Машины времени» был и другой смысл. Уэллс писал, что основная идея романа — естественно-научная: вырождение грядущего общества виделось писателю не случайностью, а следствием объективно существующих закономерностей. А именно, подчинив себе природу, достигнув изобилия и устранив социальные противоречия, общество, по Уэллсу, оказывалось лишено стимулов к дальнейшему развитию и начинало деградировать.

Мы забываем о законе природы, гласящем, что гибкость ума является наградой за опасности, тревоги и превратности жизни. Существо, которое живет в совершенной гармонии с окружающими условиями, превращается в простую машину. Природа никогда не прибегает к разуму до тех пор, пока ей служат привычка и инстинкт. Там, где нет перемен и необходимости в переменах, разум погибает. Только те существа обладают им, которые сталкиваются со всевозможными нуждами и опасностями.

Несмотря на суховатый стиль («своего, уэллсовского, языка, своего, уэллсовского, письма он не создал», — сожалел Евгений Замятин; «язык мистера Уэллса больше всего похож на прочный рабочий комбинезон», — добавлял Т. С. Элиот) и отсутствие психологизма и ярких характеров, роман произвел большое впечатление на читателей. Уэллсу удалось добиться этого благодаря обилию обыденных деталей, погружавших читателя в происходящее и заставлявших забыть о том, что все описываемое — вымысел; «невероятное событие приобретает настолько удивительные и конкретные черты, что фантастический роман становится как бы документом», — пояснял Юрий Олеша. Недаром Джозеф Конрад называл Уэллса «реалистом фантастики». Здесь же уместно упомянуть и про сформулированное Уэллсом правило (его так и называют — закон Уэллса), согласно которому фантастическое произведение должно содержать только одно фантастическое допущение; все остальное в книге должно быть максимально реалистичным и логичным по модулю этого допущения.

Что бы вы почувствовали и что бы могло с вами случиться, если бы вы стали ослом и не в состоянии были никому сказать об этом?.. никто не стал бы задумываться над ответом, если бы… люди превращались в львов, тигров, кошек и собак направо и налево*, —

объяснял писатель.

В том же 1895 году выходит второй роман Уэллса, «Чудесное посещение», — своего рода фэнтези об ангеле, спустившемся на Землю. Он оказался не слишком удачным, но на будущий год Уэллс «исправился» книгой «Остров доктора Моро». Герой, давший имя этому роману, — загадочный ученый, проводящий на уединенном тихоокеанском острове эксперименты по превращению животных в людей. Книга затрагивала очень популярные для своего времени темы: в те годы набирали силу движения за запрет болезненной вивисекции и росла популярность евгеники — учения об искусственном улучшении человеческой породы. Оказывала влияние на умы и теория Дарвина, сближавшая животных и человека.

Впрочем, вопросы, которые ставил «Остров доктора Моро», остаются на повестке и сегодня, век с лишним спустя. Допустимо ли причинять страдания живому существу во благо человечества или ради абстрактного научного любопытства? В какой момент научные исследования перестают быть этичными? Что вообще такое научная этика и как она соотносится с этикой общечеловеческой? До какого предела допустимо вмешательство исследователя в природу? Какова мера ответственности ученого за результаты его работ, подчас неожиданные и для него самого? Бывают ли животные счастливы и что такое вообще счастье применительно к представителям животного мира? Сколько звериного в самом человеке?

Бедные твари! Передо мною раскрывался весь ужас жестокости Моро. До сих пор я не думал о тех страданиях и страхе, которые испытывали несчастные животные после того, как выходили из рук Моро. Я содрогался, только воображая их мучения за оградой, но теперь это казалось мне не главным. Раньше они были животными, их инстинкты были приспособлены к окружающим условиям, и они были счастливы, насколько могут быть счастливы живые существа. Теперь же они были скованы узами человеческих условностей, жили в страхе, который никогда не умирал, ограниченные Законом, которого не могли понять; эта пародия на человеческую жизнь начиналась с мучений и была долгой внутренней борьбой, бесконечно долгим страхом перед Моро. И для чего? Эта бессмысленность возмущала меня*.

По сравнению с «Машиной времени» «Доктор Моро» получился более психологичным: внутренний мир нескольких главных героев раскрывается в романе относительно глубоко. Но приняли его не очень тепло: газета The Times назвала роман «отвратительным и мерзким» из-за его натуралистических подробностей — в викторианскую эпоху так писать было не принято, хотя современного читателя книга вряд ли шокирует. Роман предвосхитил эстетику безобразного, полноценно оформившуюся в первой половине XX века.

Еще через год, в 1897-м, выходит роман «Человек-невидимка», который можно рассматривать как предостережение о том, куда могут завести смелые научные эксперименты и что может натворить злой гений, мизантроп, задавленный жизнью. Сюжет о шапке-невидимке или аналогичных волшебных предметах распространен в фольклоре, но в сказке эта тема обычно раскрывается упрощенно: невидимость дает герою огромные преимущества, избавляя от множества забот. Уэллс же подошел к теме максимально реалистично (по закону Уэллса!), тщательно разработав все трудности, с которыми пришлось столкнуться Невидимке и которые привели его к печальному концу:

Чем больше я думал… тем яснее понимал, как беспомощен и нелеп невидимый человек в сыром и холодном климате, в огромном цивилизованном городе. До моего безумного опыта мне рисовались всевозможные преимущества. Теперь же я не видел ничего хорошего. Я перебрал в уме все, чего может желать человек. Правда, невидимость позволяла многого достигнуть, но не позволяла мне пользоваться достигнутым. Честолюбие? Но что в высоком звании, если обладатель его принужден скрываться? Какой толк в любви женщины, если она должна быть Далилой?*

Главным героем трех романов, которые мы обсудили, становился гениальный ученый-одиночка. В «Войне миров» (1897) Уэллс отошел от этого приема: изобретателями стали марсиане, чей уровень технического развития значительно превосходил земной. Возможно, на замысел романа повлияли воззрения Хаксли, полагавшего: если Вселенная бесконечна, то где-то должен существовать «интеллект, во столько же раз превосходящий интеллект человека, во сколько человеческий интеллект превосходит интеллект черного таракана». Вероятно, Уэллса подтолкнул к сочинению романа и рост международной напряженности, грозившей перерасти в открытые военные конфликты. В «Войне миров» Уэллсу очень удалась красочная, детально выписанная картина разрушения и хаоса, вызванного нашествием марсиан: он словно предчувствовал ужасы грядущих мировых войн.

Уэллс также сделал и некоторые интересные предсказания: он наделил марсиан химическим оружием, совершенными летательными аппаратами и смертоносным тепловым лучом, который условно можно счесть предтечей лазерного оружия. Но, как и в предыдущих романах, этот антураж служил не популяризации науки, а основной идее романа, которая по-прежнему лежала в области социальных вопросов. Жутковато читать прогноз одного из героев книги, понимая, что он совершенно прав:

— Быть может, марсиане воспитают из некоторых людей своих любимчиков, обучат их разным фокусам, кто знает! <…> Некоторых они, быть может, научат охотиться за нами…

— Нет! — воскликнул я. — Это невозможно. Ни один человек…

— Зачем обманывать себя? — перебил артиллерист. — Найдутся люди, которые с радостью будут это делать. Глупо думать, что не найдется таких*.

За увлекательным содержанием романа крылся богатый социально-политический подтекст: так, в столкновении двух цивилизаций, из которых должна выжить сильнейшая, виделись идеи социального дарвинизма, а на первых же страницах книги Уэллс, не стесняясь, прямым текстом критиковал британский колониализм:

Прежде чем судить их [марсиан] слишком строго, мы должны припомнить, как беспощадно уничтожали сами люди не только животных, таких, как вымершие бизон и птица додо, но и себе подобных представителей низших рас. Жители Тасмании, например, были уничтожены до последнего за пятьдесят лет истребительной войны, затеянной иммигрантами из Европы. Разве мы сами уж такие поборники милосердия, что можем возмущаться марсианами, действовавшими в том же духе?

В финале романа человечество спасают бактерии, убивающие марсиан. Любопытным образом этот поворот перекликается с «Роковыми яйцами» Булгакова, где людей также выручает Deus ex machina — аномальные морозы, убившие расплодившихся чудовищ. Интересно провести параллели и между другими произведениями двух авторов: «Остров доктора Моро», очевидно, напомнит нам «Собачье сердце», а тема путешествий во времени — «Ивана Васильевича». Разве что про невидимок у Булгакова трудно что-то отыскать, если не считать небольшого эпизода из «Мастера и Маргариты».

Герберт Уэллс написал около двадцати научно-фантастических, тридцати реалистических романов и примерно сотню рассказов. Даже упомянуть их все здесь невозможно, поэтому, рассказав о четырех самых знаменитых его романах («уэллсовском каноне, из которого выросла вся фантастика XX века», по выражению Дмитрия Быкова*), остановлюсь на остальных произведениях лишь выборочно.

Роман «Когда спящий проснется» (1899) интересен тем, что это одна из первых антиутопий в современном понимании этого термина. В нем повествуется о том, что увидел после пробуждения некий мистер Грэм, проспавший 200 лет:

Благодаря прогрессу науки и общественному устройству, жизнь и имущество почти по всей земле были ограждены от всяких случайностей; эпидемические заразные болезни исчезли; каждый имел достаточно пищи и одежды, находился в тепле и был защищен от непогоды. Толпа, как он уже успел убедиться, осталась все той же беспомощной толпою, состоящей из трусливых и жадных особей, но становящейся неодолимой силой в руках демагога и организатора*.

Быть может, в этой цитате сконцентрирована одна из самых главных мыслей, пронизывающих все творчество Уэллса: основная беда человечества — в том, что его общественное развитие серьезно отстает от уровня научно-технического прогресса…

Антиутопические мотивы обнаруживаются и в романе «Первые люди на Луне» (1901), где космические путешественники встречают рационально сконструированное общество, в котором каждого селенита с детства «затачивают» под выполнение одной определенной задачи:

Если, например, селенит предназначен стать математиком, то его с рождения ведут к этой цели. В нем подавляют всякую зарождающуюся склонность к другим наукам и развивают математические способности его мозга с необыкновенным искусством и умением… Его мозг непрерывно растет — по крайней мере те его части, которые нужны для математики; они все больше и больше набухают и как бы высасывают все жизненные соки и силу из остальных частей организма. Члены такого селенита съеживаются, его сердце и пищеварительные органы уменьшаются, его насекомообразное лицо скрывается под набухшим мозгом*.

Кажется, и самому Уэллсу был не слишком симпатичен этот мир, в котором селениты представляют собой не личности, а скорее этаких биороботов, все мысли которых сосредоточены лишь на выполнении своих функций. Но у такого общества, разумно управляемого единым правителем, есть и свои преимущества: так, глава селенитов, Великий Лунарий, даже не может понять землянина, когда тот начинает объяснять, что такое война:

— Ты хочешь сказать, — спросил он, как бы недоумевая, — что вы рыскаете по поверхности вашего мира — того мира, богатства которого вы едва затронули, — убивая друг друга, как убивают звери для еды?

В ранних романах Уэллс сосредотачивался на критике социальных порядков, сам определяя настроение этих книг как «преднамеренный пессимизм»; «даже в самых на первый взгляд объективных книгах, мною созданных, скрыта критика современности и призыв к переменам», — объяснял он и добавлял: «Я все больше стремился к переустройству мира, полному его обновлению». Это было вполне объяснимо: в конце XIX века ни в одной стране земного шара общественный строй не напоминал социализм, сторонником которого был Уэллс. Однако в XX веке Уэллс пробует перейти от критики к поиску конкретных вариантов более разумного устройства общества. Можно упомянуть книгу «Современная утопия» (1905), сплав романа и публицистического эссе, которая представляет читателю развитое государство, возникшее на вымышленной планете Утопия, — меритократию, управляемую достойнейшими из достойнейших, в число которых можно попасть, лишь пройдя строгий отбор. Интересно, что Уэллс рисует общество не остановившимся в развитии, как часто описывались утопии в литературе, а продолжающим меняться и совершенствоваться.

С этой книгой перекликается роман «Люди как боги» (1923) — но только в нем планета Утопия существует не где-то за Сириусом, а вообще в параллельном мире. Общественное устройство на Утопии основано на социалистических началах, и примечательно, что на планете вообще нет никакого правительства:

— …Взрослые утопийцы не нуждаются ни в контроле, ни в правительстве, потому что их поведение в достаточной мере контролируется и управляется правилами, усвоенными в детстве и ранней юности.

И Лев закончил так:

— Наше воспитание и образование — вот наше правительство*.

Утопическое общество устанавливается и в романе «В дни кометы» (1906). Уэллс предлагает довольно изобретательный механизм этого: Земля проходит сквозь газовую оболочку кометы, вследствие чего состав атмосферы меняется и это благотворно влияет на поведение и мышление людей:

…в то утро все наши обычные телесные ощущения изменились. Изменились и самые существенные химические жизненные процессы и соответствующие нервные реакции. Сбивчивые, изменчивые, неопределенные и отуманенные страстями мысли и чувства прошлого заменились прочными, устойчивыми, здоровыми процессами. Осязание, зрение, слух — все изменилось, все чувства стали тоньше и острее*.

Земная утопия наступает и в романе «Облик грядущего» (1933) — правда, для этого человечеству приходится выдержать мировую войну, ввергающую планету в хаос. Мир спасает коалиция летчиков и авиационных специалистов разных стран, устанавливающих технократическую диктатуру, становящуюся благом для цивилизации. Тема большой войны станет одной из любимых для Уэллса: после «Войны миров» он будет обращаться к ней и в упомянутом романе «В дни кометы», и в «Войне в воздухе» (1908), и в «Освобожденном мире» (1914)… В двух последних книгах (впрочем, не только в них) Уэллс предсказал немало технических изобретений, впоследствии ставших реальностью: танки, воздушные бои, атомная бомба… К сожалению, стали реальностью и грандиозные социальные потрясения, описанные Уэллсом, — например, мировые войны. Крупнейший советский исследователь творчества Уэллса Юрий Кагарлицкий писал уже во второй половине XX века: 

«Мысль Уэллса была как бы подчинена законам баллистики… Когда он бил по дальним целям, то многие его выстрелы, казавшиеся современникам холостыми, на деле таковыми не были. К нам начали возвращаться первые снаряды, посланные Уэллсом высоко в воздух».

Уэллс с его интересом к социальным проблемам до конца жизни находился в центре общественного внимания: он участвовал в дискуссиях, занимался публицистикой, вел переписку с известными политиками и общественными деятелями. Нужно упомянуть и о многочисленных философских, политологических и исторических работах Уэллса, представлявших собой оригинальный взгляд на настоящее, будущее и прошлое. Уэллс стоял у истоков современной футурологии, которой посвящен трактат «Грядущее. Техника и наука в будущем человечества» (1901) и его продолжение «Создание человечества» (1903). На стыке футурологии и политологии находилась книга «Спасение цивилизации» (1921) про возможность создания всемирного государства, о котором так мечтал Уэллс. Свои идеи он развивает в «Открытом заговоре» (1928), проникнутом оптимистическим настроем:

Придет время, когда люди будут читать исторический очерк или старую газету и с недоверием спрашивать: «Неужели когда-то существовал такой мир?»*

Сборник «Мировой мозг» (1936–1938) обсуждал создание всеобъемлющей общедоступной энциклопедии, своего рода бумажной Википедии, а том «Очерки истории цивилизации» (1920) удостоился комплиментарных отзывов профессиональных историков.

Уэллса многое связывало с Россией и Советским Союзом. Он приятельствовал с Горьким и Чуковским и трижды посещал нашу страну: в 1914, 1920 и 1934 годах. Второму из этих визитов посвящена «Россия во мгле» — серия очерков о том, каким Уэллс увидел молодое советское государство. В ходе визита он побывал в Москве и Петрограде и встретился с некоторыми известными учеными и деятелями культуры:

Глядя на всех этих выдающихся людей, живущих как беженцы среди жалких обломков рухнувшего империалистического строя, я понял, как безмерно зависят люди большого таланта от прочности цивилизованного общества*.

Уэллс постарался не впасть в крайности: его оценка советской власти получилась весьма неоднозначной. Отдавая должное идейной сплоченности и целеустремленности большевиков («это — единственное правительство, возможное в России в настоящее время»), он прямо назвал это правительство дилетантским и четко постулировал, что «не согласен ни с их взглядами, ни с их методами», вместе с тем отмечая, что «сегодня коммунисты морально стоят выше всех своих противников». Симпатизируя Ленину, с которым он встретился в Кремле, Уэллс был обеспокоен нарождающейся советской бюрократией, назвал работу Петросовета «исключительно непродуманной и бесплановой» и посвятил немало страниц довольно резкой критике марксизма («мне смешон их пророк Маркс»); напомню, что Уэллс исповедовал социализм иного толка.

К сожалению, из двух столиц оказалось плохо видно остальную Россию: так, Уэллс отказался признать серьезной проблемой доходившие до него сведения о крестьянских восстаниях, своеобразно интерпретировав их: «просто-напросто крестьяне стараются повольготнее устроиться при существующем режиме». В заключении «России во мгле» Уэллс выразил надежду, что после признания большевистского правительства ведущими капиталистическими странами «строгости, налагаемые крайним коммунизмом в России, вероятно, значительно смягчатся». Возможность проверить справедливость этого прогноза представилась Уэллсу в 1934 году; его последняя поездка в Советский Союз не вылилась в отдельную книгу, но Уэллс рассказал о встрече со Сталиным в «Опыте автобиографии». Как и в «России во мгле», его оценки снова оказались неоднозначными: увидев советского вождя закоснелым догматиком и невысоко оценив его интеллектуальные способности, Уэллс тем не менее отметил: «я никогда не встречал более искреннего, прямолинейного и честного человека». Что ж, Уэллс оказался не единственным крупным западным литератором того времени, попавшим под воздействие сталинских чар после общения с вождем: компанию Уэллсу составили, например, Бернард Шоу и Лион Фейхтвангер (в отношении которого, впрочем, современные исследователи отмечают, что не все так однозначно).

Славу Уэллсу принесли именно фантастика и отчасти публицистика. Не потому, что его реалистические романы были плохи, но потому, объяснял Евгений Замятин, что «если раньше в области научно-фантастического, социально-фантастического романа Уэллс был один, то теперь он стал „один из“. Правда, один из больших, самых содержательных и интересных английских писателей, но все же только „один из“». Так что Уэллс-реалист, которого называли преемником Диккенса, недооценен ныне лишь потому, что его затмевает Уэллс-фантаст.

Как и в фантастике, при работе в рамках реализма Уэллса более всего волновали социальные вопросы. Сперва это был сравнительно узкий круг тем, в основном отсылавших к личному опыту автора; большинство его ранних реалистических романов содержат автобиографические мотивы. Со временем книги Уэллса стали захватывать все более широкую панораму, в итоге составив летопись английской жизни того времени. Самыми яркими работами Уэллса в этом жанре считаются романы «Киппс» (1905), «Тоно Бенге» (1909) и «История мистера Полли» (1910), написанные с большим вниманием к жизни и щедро сдобренные хорошей иронией. Приведу пример из самого начала «Тоно Бенге»:

Довольно близко я познакомился с жизнью самых различных слоев общества. Меня считали своим человеком люди, стоявшие на различных ступенях общественной лестницы. Я был незваным гостем своего двоюродного дяди — пекаря, впоследствии умершего в чатамской больнице. Я утолял голод кусками, которые тайком приносили мне лакеи из барской кухни. Меня презирала за отсутствие внешнего лоска дочь конторщика газового завода. Она вышла за меня замуж, а затем развелась со мной. Однажды (уж если говорить о другом полюсе моей карьеры) я был — о блестящие дни! — на приеме в доме графини. Правда, она приобрела этот титул за деньги, но все же, знаете, это была графиня*.

Уэллс умер в 1946 году, не дожив примерно месяца до своего 80-летия. Его некролог в левой английской газете Daily Worker был озаглавлен «Он всегда боролся против старого мира». Если бы понадобилось выразить всю суть уэллсовского творчества в одной фразе, едва ли можно было бы сказать точнее.