Приватизация патриотизма

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

По какому-то необъяснимому позыву за последнее время прочел немало книг о Великой Отечественной войне. В основном классику — Быкова, Бакланова, Бондарева, Астафьева, Некрасова. Но попалось мне и несколько современных книг. Как наивный читатель, подивился существенному различию не столько в сюжетах старых и новых книг (которые принципиально отличаются друг от друга), сколько в их тоне, скорее даже в мотивах и художественных средствах их авторов. Чтобы подтвердить свои ощущения, должен признаться, прослушал и несколько аудиокниг об СВО — прозу, написанную, так скажем, на этой стороне. 

О Z-поэзии и прозе вышло уже достаточно много статей и исследований, да и мне о чем-то уже приходилось слышать, что-то я мельком замечал, но старался не вникать — честно, не очень интересно. Не настало, наверное, еще время для анализа. В поэзии не разбираюсь, а столько еще хороших и важных книг надо прочесть, что некогда отвлекаться на эти. Но вот так получилось, прослушал некоторые.

Описать ощущения, оставшиеся после них, достаточно трудно, особенно не сильно образованному человеку, не литературоведу, а всего лишь читателю, повторюсь, весьма наивному. Но попробую, может, кому-нибудь это будет интересно и он решится на более глубокий анализ.

О Великой Отечественной написаны тысячи повестей и романов. Читая книги, оставленные ее участниками (авторами так называемой лейтенантской прозы), замечаешь несколько особенностей. Первое: почти всегда, когда речь заходит о крупных боевых операциях, решения высшего командования в тексте подвергаются острой критике. Удивительно, но советские писатели не очень-то боялись обвинять большое военное руководство в жестокости, некомпетентности, в нежелании или неумении ценить солдат, беречь людей. Чтобы не быть голословным, подобно одному российскому писателю, который намедни утверждал — без единого примера, — будто Маяковский всегда был за войну, империализм и территориальное расширение нашего государства, я таких примеров могу привести много. Взять хотя бы «Батальоны просят огня» Юрия Бондарева — повесть, опубликованную в 1957 году. Напомню, о чем там идет речь: в 1943 году при форсировании Днепра для отвлекающего маневра на правый берег реки высылают несколько батальонов Красной армии — почти без артиллерии, мол, пушки должны будут поддержать их с левого берега, а там и остальные войска переправятся. Но в ходе операции высшее руководство меняет планы и попросту бросает десант на верную смерть безо всякой поддержки. Бондарев пишет об этом прямо, ничего не смягчая, — именно трагической судьбе оставшихся на правом берегу людей посвящена его книга. Эти же мотивы есть и у Некрасова, Васильева, Бакланова, Смирнова, почти у всех. Вообще странно, что в самые темные времена писатели-фронтовики не боялись совершенно откровенно говорить об ошибках, жестокости командования. Как будто ужас, пережитый на той подлинной войне, давал им право не приукрашивать историю в угоду конъюнктурным соображениям.

Второе, что бросается в глаза при чтении лейтенантской прозы, — абсолютное признание ценности человеческой жизни и декларация невозможности, абсурдности войны. Вспомним «Сотникова» Василя Быкова. Как такового действия там почти нет, просто два человека оказываются в безвыходной ситуации. Раненый партизан Сотников — обуза для Рыбака, второго партизана, здорового и более опытного. Когда они попадают в плен, полицаи вешают Сотникова вместе со всеми, кто — пусть даже невольно — помогал партизанам. Рыбак предает товарища и сам становится полицаем. Но дело тут не в сюжете, а в безумии войны, в сопровождающем ее экзистенциальном ужасе смерти. Недаром и сам автор считал свое произведение экзистенциальным. В этой повести тема предательства, «выбора» (именно так, в кавычках) очень важна, но, читая ее, невольно вспоминаешь и «Постороннего» Камю. Не менее важны показанные в ней ужас и абсурд, связанные с убийством и смертью. Тема абсурдности смерти, невозможности войны, которая приводит к убийству миллионов, при всем ужасе смерти даже одного конкретного человека, — важнейшая для советской военной прозы. Она есть почти у всех воевавших и помнивших войну советских авторов. Ценность жизни и отторжение смерти, неприятие войны — именно они делали советскую военную литературу подлинно гуманистической. Что, кстати, вполне соответствовало посылу военных произведений Ремарка, Воннегута, Хемингуэя. Скажу больше: послевоенная проза вообще была гуманистической везде — и у нас, на Востоке, и у них, на Западе. Недаром после 1945 года мы так долго жили без войн — хотя бы в той части света, где произошла самая ужасная война в истории человечества. Травма, нанесенная войной, делала невозможным призыв к новой. Слова «лишь бы не было войны» долго выражали абсолютную ценность для всех: и для немцев, и для японцев, и для русских.

Третье важное отличие: «мясо» в советской военной прозе, конечно, присутствует, но не является основным средством достижения цели писателя. А у наших современников кровь, грязь, натуралистичные картины — почти единственный способ продемонстрировать ужасы войны. Весьма неплохой жанровый писатель наших дней вдруг берется писать книгу о Великой Отечественной. И писатель талантливый, и язык у него хороший, и многоуровневый сюжет крайне увлекателен и бодр, и даже детектив построен по всем правилам (сюжет разворачивается как расследование в партизанском отряде). Но… ужасы войны — лишь кровь и мясо, нет в этом тексте никакой рефлексии, как таковая жизнь никем — ни автором, ни его героями — не мыслится как абсолютная ценность. Словом, обычная жанровая литература, от которой только и ждешь что захватывающего чтения.

Но если мы обратимся к прозе о СВО, и тут увидим все то же — кровь и мясо. Что ж, отдельные писатели ХХ века (не советские) так и описывали войну. Первые, кто приходит на ум, — Юнгер и Селин. Для Луи-Фердинанда Селина грязь и мерзость существования вообще были свойством человеческой природы. Но Вторая мировая странным образом отрезала французского автора от остального литературного мира. Может быть, изображение войны через кровь и мясо — черта, характерная для одного типа ценностей, а гуманизм, воспевание жизни — для другого ценностного (идеологического) набора. Этакий парадокс Voilà une belle mort. В данном случае это только странное наблюдение.

Возможно, именно годы мирной жизни и естественное привыкание к миру без войны привели к демонстрации войны как чего-то не существующего в обычной жизни, гипертрофированного образа мяса и мерзостей. Как обычно, с водой выплеснули и младенца. Усталость от модернизма, от неидеальности второй половины ХХ века, от спокойствия, в конце концов, приводит к компенсации в массовой культуре. Герои «Рембо-4» и «Брата-2» уничтожают сотни людей, совсем не задумываясь о ценности жизни как таковой. Про компьютерные стрелялки даже и говорить не будем. Для сытого, живущего в относительной безопасности современника «Горячие головы — 2», пожалуй, будут и посимпатичней, и понятней, чем небо Аустерлица.

В современной прозе о СВО «и в хвост и в гриву» используется все наследие советской литературы. Один сильно раскручиваемый автор не просто заимствует подзаголовок для своего романа у книги Виктора Шкловского столетней давности (может, даже не подозревая об этом), но не гнушается и прямыми (лишь слегка перефразированными) цитатами из Виктора Некрасова. То есть цитирует он вполне точно, но при этом, по правде говоря, сильно искажает смысл слов автора повести «В окопах Сталинграда». У Некрасова Керженцев размышляет: 

«Ведь у меня и раньше были друзья. Много друзей было. Вместе учились, работали, водку пили, спорили об искусстве и прочих высоких материях… Но достаточно ли всего этого? Выпивок, споров, так называемых общих интересов, общей культуры?

Вадим Кастрицкий — умный, талантливый, тонкий парень. Мне всегда с ним интересно, многому я у него научился. А вот вытащил бы он меня, раненого, с поля боя? Меня раньше это и не интересовало. А сейчас интересует. А Валега вытащит. Это я знаю…»

Современник же наш, в тех же словах упоминая и культуру, и выпивку, заявляет, что все прежние друзья его героя были ложными и только нынешние, боевые, — настоящие. Согласитесь, это все же немного другая интонация.

В этой сегодняшней прозе о сегодняшних событиях много сказано и про бесхозяйственность, глупость, бездарность командиров — вроде как у великих предшественников? Но здесь это скорее «нормальная» русская традиция, не выходящая за рамки обыденного. Жизнь человека в современной прозе по-прежнему не ценна, однако, в отличие от создателей лейтенантской прозы, это не ужасает нынешних авторов. Еще их герои часто рассуждают о Родине. Так, вышеупомянутый персонаж заявляет, что раньше он ее, кажется, и не любил, и только сейчас, «на ленте», все понял и полюбил ее. Позвольте, если Родину можно полюбить, только сидя в окопе под огнем, то остальные, что же, вовсе лишены такой возможности? Во времена Великой Отечественной, на границе смерти и небытия, чувство патриотизма, наверное, обострялось, но не рождалось же на пустом месте. Иначе получается, что все, кто сейчас не воюет, Родину не любят? Приватизация патриотизма какая-то.

Почему-то кажется, что Сталинскую премию нынешний автор бы не получил. Ведь дело не в натуралистической демонстрации мерзостей, мяса и крови, дело в другом. Даже тогда больше ценился герой, способный преодолеть грязь, а иногда и посмотреть в небо.