Посев восхода в головах

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Фабио Маттиоли. Темные финансы. Неликвидность и авторитаризм на окраинах Европы. М.: Новое литературное обозрение, 2025. Перевод с английского А. Белоусовой. Содержание. Фрагмент

До прочтения этой книги я почти ничего не знал о Северной Македонии, о ее политической истории, национальной архитектуре и традиционной кухне, героях и злодеях, нарративах локальной телепропаганды и сказках, которые читают на ночь македонским детям. Правда в том, что я не узнал этого и после прочтения. Не узнал — потому что перед книгой, сфокусированной на довольно ограниченном круге тем внутри очень краткого периода македонской истории, и не стояло задачи стать окном в Северную Македонию, просветительским ликбезом по ее экономике и географии. Да и ожиданиям таким неоткуда было браться: аннотация к книге обещала вовсе не регионоведческий трактат, а исследование в области антропологии финансов в отдельно взятой периферийной стране. Однако удивительным образом за время чтения эта страна становится близка и как будто понятна — даже без энциклопедической фактуры и контекстных комментариев переводчика.

Думаю, у этой иллюзии два источника. Первый — в композиции самого исследования. Под одной обложкой объединено столько на первый взгляд случайно притороченных друг к другу доменов — экономика, повседневность, политика, темпоральность, этничность, гендер и, наконец, архитектура, — что в какой-то момент, несмотря на старания автора, перестаешь понимать их связь с темой, заявленной в качестве стержневой: финансиализацией постсоциалистической Македонии. Такая структура напоминает геологический шурф, пронизывающий все уровни общественной и частной жизни и позволяющий автору анализировать те слои реальности, что по какой-то причине показались ему интереснее прочих. Множественность граней, в которых Маттиоли пытается увидеть отражение финансиализации, создает ощущение стереоскопического, почти телесного контакта с описываемой средой.

Второй источник этой иллюзии понимания, доступный, впрочем, лишь читателям из других постсоциалистических стран, — узнавание отдельных сюжетов, простота их «примерки» на действительность собственной страны. Во всяком случае, меня как архитектора из России не покидало щемящее чувство, будто все это я уже где-то видел: не то дежавю, не то парамнезия.

О возможности таких сопоставлений пишет и сам Маттиоли: «Ярко выраженный политический характер городских финансовых спекуляций ставит Скопье в один ряд с другими социалистическими городами, такими как Батуми, Астана, Баку, София, Пермь и Москва, где монументальные здания с диснеевской эстетикой вытеснили более раннюю социалистическую городскую застройку». И добавляет снайперски точное: «Как спектакль или отвлекающий маневр, постсоциалистические фасады перестраивают отношения между государством и гражданами — последних грандиозность и нелегальная природа новых городских декораций одновременно привлекает и отталкивает. На этом общем фоне ставки на (пере)стройку различных городских эстетик диктуются местными политическими контекстами. <…> В современной России блестящая архитектура обновленной Москвы улавливала коллективное разочарование и приглушала явные формы насилия и общественного контроля».

Вот только в параллель со Скопье мне хочется поставить не Москву и даже не Пермь, а другой российский город.

В июле 2017 года против бывшего премьер-министра Республики Македония Николы Груевского было выдвинуто обвинение в коррупционных преступлениях. За пару месяцев до этого от должности губернатора далекой от Балкан Республики Марий Эл был освобожден Леонид Игоревич Маркелов, позже также осужденный за коррупцию. Он руководил регионом с 2001 года и все это время занимался реализацией собственной архитектурной программы, не менее яркой, чем «Скопье-2014» Груевского. Его программа хоть и не была обернута в столь же яркие маркетингово-прожектерские лозунги, но произвела в республиканской столице — Йошкар-Оле — подобные по масштабу градостроительные преобразования.

При всей своей кажущейся контринтуитивности сопоставление Скопье с Йошкар-Олой представляется куда более продуктивным, чем с крупнейшими российскими городами. Дело и в схожем размере городов, и в периферийности положения относительно центров финансиализации, и в родстве политических режимов, построенных Груевским и Маркеловым, и в синхронности их существования: период наибольшего политического влияния Груевского соответствует годам его лидерства в партии ВМРО-ДПМНЕ (2003–2017 гг.), Маркелов же реализовывал свой проект реконструкции Йошкар-Олы на должности главы Марий Эл (2001–2017 гг.). Безусловно, не стоит слишком сильно преувеличивать сходство контекстов. Социокультурные, экономические, инфраструктурные и прочие различия независимого постсоциалистического государства и одного из регионов России очевидны. Однако они не мешают нам применять метод Маттиоли для изучения архитектурных преобразований постсоветских городов. И этот метод наверняка подарит нам немало удивительных открытий.

В России после перестройки не было общенационального архитектурного проекта. Во всяком случае, до самого последнего времени: конструирование «современного российского стиля» на институциональном уровне началось лишь в середине 2020-х. Но если брать в расчет масштаб регионов, то эпоха капиталистического романтизма явила немало подобных локальных, территориальных, а порой и национальных архитектур. Маркеловская Йошкар-Ола — один из ярчайших примеров этого рода.

«Темные финансы» по-маркеловски — это 120 арестованных объектов недвижимости (включая торговый центр и физкультурно-оздоровительный комплекс!), принадлежавших опальному губернатору, коллекция автомобилей и предметов искусства, оружие, драгоценности и даже золотые слитки. А еще, конечно, радикальная реконструкция центра республиканской столицы, — реконструкция, которую сам Маркелов называл «Марийским возрождением»: около полусотни зданий, построенных в духе итальянского ренессанса и Северного возрождения, десятники бронзовых памятников и скульптур, километры благоустроенных набережных и улиц. Берега реки Малая Кокшага наполнились баварскими замками, венецианскими палаццо, голландскими «winkel met bovenwoning», псевдорусскими храмами — размах преобразований похлеще, чем в Скопье. По словам Макрелова, весь этот архитектурный карнавал финансировался за счет частных средств. Финансы не менее темные, чем у Груевского: журналисты пишут, что на стройку уходила прибыль бизнесов сомнительного происхождения, записанных на родственников Леонида Игоревича, а также пожертвования неизвестных меценатов.

Сам Маркелов на свою архитектурную программу смотрел как на миссионерство, героический труд по превращению дремучей советской провинции в прекрасный европейский край. В своих стихах он называет вещи своими именами:

Надеюсь образом чудесным
Построить в Марий Эл Верону
И аромат малины местной
В букет добавить Амароне,
Мост перекинуть от монарха
Через Кокшагу к Патриарху
И чередой дворцов фламадских
И площадей венецианских
Преобразить чело столицы.
Прервать привычный жизни ход,
Посеять в головах восход,
Людей заставить измениться
И вызвать бурное движение,
В марийском крае возрождение.

Оставив за скобками веру постсоциалистических политиков в архитектурный детерминизм, а также весь комплекс экономических и политических предпосылок столь масштабных проектов городского обновления, попробуем сравнить между собой итоги двух градостроительных кампаний — краснокирпичный псевдоренессанс Маркелова и белокаменную неоклассику Груевского.

Маттиоли связывает архитектурное содержание проектов Груевского с попыткой актуализировать национальные нарративы: «Через новую городскую семантику необарочных монументов и националистических героев жителям говорили, что их город теперь стал больше, лучше и более европейским». Выбранный командой Груевского архитектурный стиль, по мнению исследователя, призван был задавать македонской нации этнические ориентиры. Вероятно, использование неоклассики очевиднее всего встраивалось в программу «антиквизации» Груевского, которая предполагала присвоение великого эллинистического прошлого с фигурой Александра Македонского в смысловом центре.

Некоторые размышления Маттиоли в главе об архитектуре поразительно точно подошли бы и для Йошкар-Олы. С одним исключением: архитектура Леонида Маркелова не мобилизует этнические нарративы марийского народа. С первого взгляда его наследие производит впечатление чего-то максимально чужеродного и неуместного на марийской земле. Социально одобряемое отношение к йошкар-олинской набережной Брюгге — снисходительность к сумасбродству. Однако на поверку локального в архитектуре маркеловской Йошкар-Олы оказывается не так уж и мало. Так, наиболее выразительные общественные здания (ул. Успенская, д. 38, Царьградский проспект, д. 37, круглая башенка на здании Национальной галереи и т. д.) недвусмысленно отсылают к замку Шереметева в марийской деревне Юрино. Дальше — больше. Поставленные по одной оси реплики знаменитых башен — казанской Сююмбике и московской Спасской — реферируют к истории марийской земли, в разное время входившей в состав как Казанского ханства, так и Московского царства, а доминирующий в обновленных панорамах республиканской столицы красный кирпич — это ни много ни мало возвращение городу его имени: в переводе с луговомарийского Йошкар-Ола означает «Красный город».

Что больше всего роднит парадные центры Скопье и Йошкар-Олы визуально, так это обилие мемориальной и декоративной скульптуры. Бронзовые изваяния с примерно равной плотностью заполняют центральные площади и набережные обоих городов, но выражают принципиально разные нарративы. Большинство из почти полусотни монументов, воздвигнутых в Скопье, несут мощный политический заряд исторического ресентимента и манифестации национального возрождения, в то время как их марийские побратимы восхваляют искусство, славят универсалистские ценности гуманизма и просвещения. Бронзовые герои Македонии 2010-х — это Александр Невский («Воин на коне»), Филипп II Македонский, византийские императоры и болгарские революционеры, национальные лидеры и святые. Йошкар-Олинский пантеон тех же лет — флорентийский покровитель наук и искусств Лоренцо Медичи, миланский меценат Людовико Моро, художник Рембрандт, молодожены актриса Грейс Келли и Князь Монако Ренье III, а также Дева Мария с младенцем Христом.

Любопытно, что и Груевский, и Маркелов поставили в своих столицах памятники Кириллу и Мефодию. Вот только и в этих монументах читается разная дидактика: в йошкар-олинском экземпляре сложно увидеть что-то большее, чем дежурный респект средневековым деятелям культуры, а скопийский служит также патриотическим напоминанием об Орхидской книжной школе, основанной на территории современной Северной Македонии учеником Кирилла и Мефодия.

Маттиоли применительно к архитектуре нового Скопье употребляет слово «театральность». Это же понятие профессора Анна Гельфонд и Александра Лисицына выбирают в качестве одной из главных метафорических рамок для изучения феномена Йошкар-Олы: «Воздвигнутые, словно для оформления гигантского спектакля, кремль, храмы, дворцы, театр, офисные здания, отели и жилые дома выглядят как временные театральные декорации». Но обязательно ли архитектуре и монументальному искусству, формирующим публичный фасад коррумпированных режимов, быть столь наигранно-экзальтированными, ослеплять мегатоннами брознового пафоса, отвлекать кружевами куполочков, башенок и аркад? Примеры из стран и регионов постсоветского пространства, которые есть у нас перед глазами, скорее подтверждают эту интуицию, чем опровергают ее.

Мне не доводилось бывать в Скопье, зато Йошкар-Олу исходил вдоль и поперек. Прогуливаясь по онлайн-панорамам македонской столицы, сложно избавиться от впечатления, что при всей разнице выбранных стилей, материалов, цветовых палитр и окружающего ландшафта это города-близнецы. Сходство и в масштабе произошедших изменений исторических центров, и в авторитарной модели архитектурного производства, и в мобилизации одних и тех же средств архитектурной выразительности и монументальной пропаганды.

А что скрывается за этим сходством Скопье и некоторых российских городов — родство ли, тождественность ли или случайное совпадение — покажет только метод Маттиоли, примененный к последним. И возможно, этнос, темпоральность и даже гендер, казавшиеся случайно выбранными слоями исследовательского шурфа, станут незаменимыми фрагментами пазла, без которых не откроется реальная картина произошедших перемен.