Очарование нащупывающей юности

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

В 1926 году первый том романа «В поисках утраченного времени» вышел по-немецки — спустя 13 лет после его публикации в оригинале. Этого перевода давно ждали: Пруст к тому времени уже пользовался всеевропейской славой, первый том «Поисков» в испанском переводе вышел еще в 1921 году, по-английски — в 1922-м, а в 1927-м в переводе Адриана Франковского выйдет и в Советском Союзе. За издание Пруста на немецком взялось Die Schmiede — авангардное берлинское издательство, публиковавшее Кафку, Дёблина, Ивана Голля. Говорят, что за права на «Поиски» Die Schmiede заплатило колоссальную сумму в 60 тысяч золотых марок. Как нередко случается, на переводе после этого сэкономили. Издательство заказало работу двадцатичетырехлетнему Рудольфу Шоттлендеру — доктору философии, только что защитившему диссертацию по Аристотелю, — и вместе с тем начинающему переводчику, успевшему поработать с парой французских романов. Сроки были поставлены довольно сжатые, а редактор, помощь которого переводчику изначально была обещана, к делу так и подключился. Ставки между тем были высоки: имя Пруста было слишком известно, а французский для образованной немецкой публики был слишком близким языком: первым иностранным. Так что перевод никак не мог пройти незамеченным.

Вышел грандиозный скандал. Сразу после публикации перевода его раскритиковал Эрнст Роберт Курциус — один из самых внимательных и уж точно самый ревнивый из немецких ценителей Пруста. Еще при жизни Пруста Курциус одну за другой браковал попытки немецких переводчиков поработать с фрагментами «Поисков», а сам Пруст, доверявший его вкусу, отказывался уступать права. В какой-то момент то же самое издательство Die Schmiede даже предлагало взяться за перевод «Поисков» самому Курциусу, но он отказался. В итоге работу поручили Шоттлендеру; разумеется, получившийся перевод Курциус пристально изучил; разумеется, он ему не понравился. Литературная газета «Die Literarische Welt» в связи с выходом немецкого Пруста организовала дискуссию, и Курциус выступил в ней с первой репликой — совершенно разгромной. В следующем номере переводчику была предоставлена возможность возразить. «Прежде всего, — писал Шоттлендер, — курциусовская критика упускает чувство, что перевод Пруста сегодня представляет собой бесконечную задачу (чем он по существу и отличается от школьного задания). В совершенстве ее одолеть мог бы лишь тот, кто одновременно был бы непревзойденным филологом и непревзойденным воссоздателем <…> Одного чувства не может у меня, во всяком случае, отнять господин профессор Курциус: что я сделал настоящий шаг к цели перевода Пруста на немецкий язык. И тот немец, кто спустя столетие предложит окончательный перевод Пруста, будет мне за то признателен». Вслед за этим высказались еще два оппонента, причем один из них — писатель Фридрих Буршелл — совершенно здраво заметил, насколько несправедливы гонения «на молодого, наугад подобранного переводчика, поставленного перед задачей, которой страшатся даже лучшие знатоки, там где метить следовало бы в тех, кто за это в ответе: издателей и усыпленную литературную совесть чересчур рассеянного, чересчур озабоченного самим собой поколения». 

Все это, конечно, Курциуса ничуть не смягчило. В очередном номере «Die Literarische Welt» он еще раз изругал переводчика: «Он-де не переводить Пруста желал, а „воссоздавать“. И в моей критике он не видит „оценки его заслуги в целом“. Случай господина Шоттлендера не уникален. Ничему у нас не учатся, ничего не знают, ничего не умеют — а гляди-ка: создают, ваяют и лепят, так уж теперь повелось <…> „Оценить заслугу в целом“ надо господину Шоттлендеру? Так вот же: вся его поделка — жалкая халтура…» — и так далее и тому подобное. Борьба, разумеется, была неравной. Шоттлендер, вчерашний студент, ничего не мог противопоставить «господину профессору Курциусу», который не только пользовался авторитетом публики как единственный немецкий литературовед, успевший посвятить Прусту собственную основательную работу, но и имел возможность напрямую влиять на решения французского правообладателя. В итоге Гастон Галлимар, ознакомившись с оценкой Курциуса, прямо через французское посольство в Берлине надавил на издательство Die Schmiede, заставив передать работу над следующими томами другим переводчикам (а заодно и переделать «Сторону Сванна»). Новый перевод был в итоге поручен двум друзьям, небезызвестным берлинским литераторам: Францу Хесселю (чьи «Прогулки по Берлину» недавно в переводе Марины Кореневой выпустило издательство «Ад Маргинем») и Вальтеру Беньямину. Они начали работу летом 1925 года и успели закончить три тома: один был напечатан, второй сохранился в рукописи, а третий пропал — издательство Die Schmiede прогорело еще в конце двадцатых, а после прихода Гитлера к власти об издании Пруста в Германии не могло быть и речи. Но это уже отдельная история.

Я предлагаю читателям «Горького» русский перевод курциусовской рецензии на первый том «Поисков» в переводе Шоттлендера, с которой завязалась дискуссия в газете «Die Literarische Welt» (Nr.2 за 1926 год). Надо признать, что сам этот текст для перевода мало приспособлен. Во-первых, утонченное курциусовское хамство все-таки относится к злободневному поводу ровно столетней давности и исключительно внутригерманского значения; во-вторых, двойные и тройные прямые и обратные переводы между французским, немецким и русским языком, которыми приходится заниматься в процессе, делают эту работу почти абсурдной. Именно поэтому мне и захотелось ей заняться. 

***

Ernst Robert Curtius. Die deutsche Marcel-Proust-Ausgabe. Eine Umfrage, in: Die literarische Welt vom 8. Januar 1926, S. 4

Вышли первые два тома[1] долгожданного немецкого издания Пруста (Берлин, издательство Die Schmiede). Переводчиком значится Рудольф Шоттлендер. Заглавие «Du côte de chez Swann» он перевел как «Путь к Сванну» — решение, конечно, не вполне удовлетворительное; однако нужно признать, что полный эквивалент едва ли можно найти. Но что с текстом романа? Беглое пролистывание уже одного только первого тома озадачивает.

Боюсь, немецкий читатель, не знакомый с оригиналом, сочтет, что вещи и люди ведут себя у Пруста довольно странно. «В тени кольца высоких деревьев выкопан был водоем родителей Сванна». (S. 191). «В складке своего крепового лифа мадмуазель Вентейль почувствовала, как ее подруга вложила поцелуй» (S. 227). «Столовая, где еще за мгновение до того был лед в себе, твердость как таковая…[2]» (S. 44).  Луг, кишащий «золотыми пуговицами» (S. 236)… «Зеленые пуговицы, чье предназначение осталось неисполненным…» (S. 74).   

Вот так загадки нам задает современная литература!

Но, быть может, загадки эти мнимые. Что касается удивительного пристрастия Пруста к пуговицам, то его не стоит поспешно истолковывать как шизофренический симптом. Дело в том, что «bouton» означает еще и почку. А «bouton d’or» вообще значит «лютик». Столовая у Пруста наполнена отнюдь не гегелевскими понятиями: «cette salle à manger, où, il y avait un instant, la glace elle-même — le „granité“ — … me seblait récéler des plaisirs…» — то есть: «…в которой, еще за мгновение, даже мороженое — „гранитное мороженое“ казалось мне…» А о  мадемуазель Вентейль сказано: «…она почувствовала, что подруга напечатлела поцелуй в вырезе ее блузы». «Водоём»[3], который «выкопали» родители Сванна, в действительности — «пруд» (pièce d’eau), который они устроили в своем парке. 

Если распустившийся шиповник[4] у Шоттлендера показывает на дне своих чашечек «кровавые апельсины» (S. 197), то лишь по недоразумению. Пруст пишет: «сангинные рисунки» — и подразумевает прожилки лепестков. Но с ботаникой у переводчика вообще не заладилось. Сравним: 

Пруст: «…le glaïeul, laissant fléchir ses glaives avec un abandon royal, étendait les fleurs de lis en lambeaux, violettes et jaunes, de son sceptre lacustre». 

Шоттлендер: «Красный шпажник (цветок спутан с гладиолусом) с королевской непринужденностью гнул свои шпаги книзу, раскидываясь над желто-фиолетовым лоскутом лилейных цветов словно князь озер» (S. 192).

Верно было бы: «Шпажная лилия (ирис) с королевско-доверительным самоотвержением клонила свои шпаги к земле, вздымая желто-фиолетовые рваные лилейные знамена своего водного скипетра» (как раз над уже упомянутым парковым прудом).

Но переводчик такие промахи допускает не только в ботанике, но и в других областях знания. Скажем, в архитектуре и декорации интерьеров. «Un vieil hôtel» — это «старый особняк», а не «старый домишко» (S. 26), который вряд ли стал бы подыскивать себе пятикратный миллионер Шарль Сван. «La porte du vestibule» — это парадный вход, а не «двери на двор». (S. 51). «Boiserie» означает «обшивка», а не «деревянная мебель» (S. 8.) «Guérite en sparterie» — это не «плетеная маленькая беседка» (S. 119), а пляжное кресло. О настенных часах мы слышим, что они «гремели на самом верху» (S. 15). Нет, они тараторили во весь голос, как сорока (jacassait tout haut). На креслах у тети Леони были вязанные крючком чехольчики (revêtus d’un appui-tête en crochet), а не «разукрашенные мягкие подголовники» (S. 72). В усадьбе в Комбре, по Шоттлендеру, находилось помещение, «имевшее назначение более специальное и более обыкновенное — весь день из него можно было видеть башню замка Руссенвиль-ле-Пен». Тут выходит, что обладатели отвели себе отдельную комнату для того, чтобы смотреть на башню? Но зачем же, если это созерцание представлялось им делом «специальным и низменным»? Нет, под этим «unsage plus spécial et plus vulgaire», которому служит помещение, подразумевается нечто совсем иное. Но переводчик не понял эвфемизма и попытался при помощи легкой перестановки слов соорудить смысл, из которого вышла бессмыслица. 

И стоит ли нам верить, что у Пруста за столом в самом деле прислуживал «домоправитель»? (S. 44). Нет, тут вышла путаница с maitre d’hôtel. Так и valet de chambre (камердинер) — не «коридорный» (S. 32), а «chausser»[5] элитного клуба или отеля — не «пикколо»[6] (S. 47). Быт французской плутократии и аристократии у Шоттлендера оказывается сильно обуржуажен. Порой, правда, он впадает в противоположную ошибку и перегибает с элегантностью. Например из воскресных прогулок (promeneurs dominicaux) он делает «господские прогулки» (S. 125), а запряженные в экипаж лошади, у которых «налобники» были «украшены розами» (fleuris de roses au frontail) превращаются в «увенчанных розами» лошадей, что уже чересчур. Это же не цветочный кортеж!   

Другой трудный раздел: еда и питье. Заботливая Франсуаза в обед предлагает своим гостям баранье жаркое: по Шоттлендеру, «потому что оно хорошо хранилось на свежем воздухе и спокойно провисело бы еще семь часов» (S. 101). Странное обоснование! Пруст, однако, пишет: «parce que le grand air creuse et qu’il avait bien le temps de descendre d’ici sept heures», то есть: «потому что свежий воздух изнуряет (утомляет), и жаркое успело бы до семи часов (время ужина) утрястись». Франсуаза обижается, если не отдают должного произведениям ее искусства, к примеру, если от какого-нибудь особенно искусно приготовленного крема кто-то оставит в тарелке хотя бы крошку (en laisser une seule goutte dans le plat). Шоттлендер: «даже одну-единственную крошку проронить на землю» (S. 102). Отчего камбала (barbue) превращается у него в рыбу тюрбо (S. 101), а торговка зеленью (marchande de légumes) — в «огуречницу»? Отчего фруктовые соки (sirops) становятся ликерами (S. 23), а лангуст — раком (S. 53)? Неудачен перевод слова brioche как «виндбойтель»[7]. Колокольню вполне можно сравнить, как это делает Пруст, с бриошью — этой рассыпчатой, сужающейся кверху булкой, но едва ли с виндбойтелем. Его Шоттлендеру стоило бы приберечь для «gâteau St. Honoré», потому что это пирог, состоящий из запеченных виндбойтелей и фисташек. Но тут Шоттлендер говорит: «шиллерлокен» (S. 176), что несколько сбивает французский колорит. Знаток кулинарии не одобрит и то, что из sauce gribiche (холодной разновидности соуса равигот) получился «голландский соус». Ведь за рецептом голландского соуса Франсуазе было бы совершенно незачем посылать к Сванну. Но уже не просто нюансы различаются там, где горячие грелки (des boules chaudes) превращаются у переводчика в «горячие клецки»[8] (S. 171).  

Чтобы переводить Пруста, надо обладать довольно разносторонним образованием. К примеру, нужно иметь некоторые познания даже в истории искусства. Пруст, как и Роден, любил средневековые соборы и много говорит о них в романе. Но если вместо «круглых арок» (cintres) писать «пустоты» (S. 88); вместо «травеи» (travée) — «эмпора» (S. 87), вместо апсиды (abside) — «хоры» (S. 88); вместо «ребер свода» (nervures) — «жилы» (S. 194); если из готических витражистов (les maîtres-verriers de l’age gothique) делать «мастеров-стекольщиков», а из госпитальной башни (beffroi d’hôpital) — «больничную вышку» (S. 95), то разваливается многое. Там, глядишь, уже пишешь о колодце — «на выветренном камне которого выдолблен был подвижный рельеф аллегорического веретеновидного орнамента» (S. 102), — в то время как у Пруста говорится, что по колодезной кладке нередко пробегала саламандра, которая, бывало, словно в готической сводчатой нише, покажет «подвижный рельеф своего аллегорического, вытянутого тельца», будто высеченного в камне. Тогда можно уж и написать: «Стекла, казалось, забрались на чрезмерную высоту» (S. 88) вместо: «Окна в церкви, казалось, были устроены слишком высоко».  

Особенно чуждой для господина Шоттлендера областью кажется христианский культ, догматика, литургия. Герои ходят у него к «высокой мессе» [Hochmesse] вместо «торжественной» [Hochamt]. Крест епископа превращается у него в «нагрудную бляху» (S. 86). Титул епископа, Monseigneur («Euer Gnaden»[9]) он переводит как «досточтимый» («Hochwürden»). Если «présence réelle» передается как «echte Gegenwart»[10] (S. 21), то таким образом пропадает евхаристический смысл всей фразы. Порой Шоттлендер прибегает к отчаянным средствам, чтобы добиться толку от прустовского текста. Пруст пишет: «Nous sortions après le dîner pour aller au mois de Marie». Переводчик считает нужным уточнить: «а именно — в церковь „Марииной луны“». Он правильно делает, помещая эту церковь в кавычки. Она существует лишь в его воображении. Mois de Marie означает «майские богослужения». Еще более смелую интерпретацию совершает Шоттлендер, когда из «commerçante de village travaillant pour un reposoir» делает «супругу сельского магната», «которая разукрашивает укромный уголок» (надо полагать, в палисаднике собственной виллы?) Но «un reposoir» — это выносной алтарь, который сооружается на улице, к примеру, для процессии на Праздник Тела Христова. И «лавочница» из деревни помогает его сооружать. Церковные праздники как раз принадлежат к числу вещей, особенно милых для Пруста. Он даже говорит о них, что они — единственно настоящие праздники, «потому что они, в отличие от светских праздников, не назначаются на какой-нибудь случайный день, который специально для них не предопределен и который сам по себе ничего праздничного не имеет». Шоттлендер, правда, вычитывает из оригинала полную противоположность и говорит об этих религиозных праздниках — «которые совершенно как светские праздники, должны были бы выпадать на какой-нибудь случайный, ничем особенно не отмеченный и вообще не праздничный день, чему воспрепятствовал лишь каприз». Traduttore, traditore![11] 

Зато переводчик пытается приблизить к нам Пруста иным путем. Ему пришла блестящая мысль заставить французов говорить по-берлински. Это придает диалогам несколько грубую, но душевную интонацию. Вместо «mon vieil ami» герои называют друг друга «alter Knabe»[12]. Père Vinteuil превращается в «старину Вентейля» (слово père, кстати говоря, доставило трудности переводчику и в других местах: так, père Leconte[13] [поэт Леконт де Лиль] превратился у Шоттлендера в «патера»). Для оживления разговора то и дело используется «Nanu»[14] (S. 22), которому во французском тексте ничего не соответствует. Франсуаза говорит: «Ich kann mir nich ausdricken»[15]. «Ulk»[16] (S. 40), «famos»[17] (повсеместно) служат той же транспозиции. Тут привольно раскидывается самый несусветный газетный язык: animieren[18], prominent[19], unentwegt[20], glattweg[21] и тому подобное.  Я говорю «несусветный» — потому что Пруст свой рассказ ведет на изысканном, рафинированном французском, в котором обдумано каждое слово из которого изгнано всякое вульгарное клише. 

Правда, для этого надо владеть французским. Многих неприятностей тогда удалось бы избежать. «Friser»[22] не пришлось бы переводить как «frisieren»[23] (S. 203); factise (искусственный) — как «по всем правилам искусства» (S. 74), un solide (твердое тело) — как «солидный человек» (S. 95); les avoués les plus estimés de Paris (виднейшие парижские адвокаты) — как «общепризнанно лучшие дома» (S. 27); se récrier (выдвигать возражения) — как «снова звать» (S. 24); cahier de charges (купчая) — как «накладная» (S. 29); déprécié (обесцененный) — как «скудный» (S. 30); coopérative (потребительский кооператив) — как «рабочее сообщество» (S. 37); vertu volatile (улетучивающийся эффект) — как «ускоренная жизнь».  В одном-единственном предложении из четырех печатных строк обнаруживается: «Руководство к употреблению» вместо  «рецепта» (ordonnance); «обязанности» вместо «богослужения» (offices); «высшая власть» вместо «диеты» (régime); «кофепитие» вместо «вечерни» (vêpres, вечернее богослужение) и last not least — «слабительное» вместо «пепсина» (все это на S. 75). Перечисленное я предлагаю только ради дегустации. Список можно было бы продолжать сколько угодно. Я своих читателей от этого избавлю.

В своей работе о Прусте, которая господину Шоттлендеру, по-видимому, осталась неизвестна, я предпринял попытку дать анализ прустовского стиля. Главная отличительная черта его — это предельная точность и логическая безупречность. Переводчик это важнейшее своеобразие преднамеренно смазал. У него есть отдельные любимые словечки, которые он «неуклонно» использует. Он, к примеру, везде пишет «блаженство» — все равно, стоит ли в оригинале «volupté», «bonheur», «délices», «allégresse» или еще что иное. Для «délicatesse», «distinction», «finesse» у него заготовлена одна «утонченность». Но с особой бесцеремонностью передает и нивелирует он эпитеты. То, что происходит «ежедневно, но с незапамятных времен» (la chronique quotidienne, mais immémoriable), — все-таки не «ежедневно-вечное» (S. 75). Всякое «но» или «и» передаются дефисом: «inquiet, mais furtif» — «скрыто-беспокойно» (S. 81); une application soutene et hautaine — «надменно-уничижетельное прилежание» (вместо: «упорное и высокомерное стремление»); l’odeur à la fois forestière et ancien régime (речь идет о старом охотничьем домике, который пахнет одновременно лесом и былой монархическими эпохой): «леснически-феодальный аромат»; une brise inconnue, puissante et propice: «властно-неведомое снисходительное дуновение». «Властно-неведомое», «леснически-феодальный» — это вообще хоть что-нибудь означает? И не надо говорить, что дело в настроении, а не в лексике. Прусту как раз таки присуще старомодно-непростительно-чудаковатое обыкновение ценить ум и предпочитать строгие дистинкции. И никакое настроение от этого совершенно не страдает. Правда, почему-то вместо «la rêvier du couchant» (мечтательное настроение заката) переводчик говорит: «задумчивое выражение заходящего солнца»…

Тут уж совсем не знаешь, за что хвататься и с чего начать. Но нам пора заканчивать, мы лишь сорвем в качестве последнего плода еще горсть «спелых ягод в волосяном мешочке»*[24] (S. 213). «Erreurs charmantes de ma jeunesse» — элегически замечает в одном месте Пруст о своих иллюзиях. «Очарование моей нащупывающей юности» — смягчает прустовское выражение переводчик. Тут мы ничего возражать не станем. Но ошибки господина Шоттлендера, его лексические, стилистические, интерпретационные ошибки… Их мы на правах очарования нащупывающей юности одобрить не можем. 

«Du Côté de chez Swann» — как теперь должно стать ясно — была переводчиком изуродована. Вышло что-то наподобие Дебюсси в «аранжировке» для губной гармоники. Ладно если бы то были отдельные промахи — но речь идет о сотнях нарушений, которые в сумме своей превышают предел выносимости. И критика, как мы надеемся, может в этом случае пойти на пользу — если побудит переводчика получше подготовиться к работе над двенадцатью предстоящими томами.