Обыкновенный талант своей эпохи

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Не так давно «Редакция Елены Шубиной» выпустила подготовленную вами книгу с романами Авдотьи Панаевой «Мелочи жизни» (1854) и «Женская доля» (1862). Если бы пришлось рекомендовать это издание в нескольких словах, что бы вы о нем сказали? Чем эти тексты могут привлечь современных читателей?

Павел Успенский: В двух словах не так-то просто сказать, да и интересы у читателей разные, но попробую. Эта книга — проза женщины эпохи реализма. Романы Авдотьи Панаевой дают возможность увидеть круг тем и проблем, волновавших русскую прогрессивную писательницу 1850–1860-х годов. Представления о середине XIX века сформированы писателями-мужчинами, а в книге представлен женский взгляд. Он может быть интересен всем, кого волнует как русская литература классической эпохи, так и история, — опубликованные романы важны для понимания и женского движения, и женского самосознания, и повседневности позапрошлого века.

Андрей Федотов: Кроме того, что перед нами редкий для этой эпохи женский голос, вообще-то книги такого типа — не входящие в школьную программу — просто позволяют посмотреть на русскую литературу более стереоскопически. Наверное, даже прилежный школьник может на уроках литературы составить себе не совсем верное представление о русской литературе XIX века как о литературе вполне компактной. Ну десятка полтора имен. Это совсем неправильно: и Пушкина, и Толстого окружают десятки сильных мастеров, которых мы, к сожалению, или совсем не читаем, или читаем редко, мало, недостаточно. Мы говорим о них уничижительно как об авторах «второстепенных», «второго ряда». Может быть, это и справедливо в каком-то смысле, но быть второстепенным по отношению к Толстому — это все-таки в высшей лиге играть. Всем желаю быть такими «второстепенными». Если уж совсем попросту: романы Панаевой интересные, в них своеобразные типажи, оригинальные сюжетные коллизии, понятные и современному человеку страдания.

— Расскажите, а как и когда вы познакомились с творчеством Авдотьи Панаевой? Какое первое впечатление на вас произвели ее тексты?

П.У.: Долгое время мы с Андреем, как и все, кто интересуется XIX веком, знали ту Панаеву, которую принято знать. Ее «Воспоминания» и «Семейство Тальниковых» я прочитал в университете, как и статью Чуковского «Жена поэта». Казалось, что этого достаточно. В 2021 году мы с Андреем вплотную занялись так называемым «панаевским циклом» — любовными стихами Некрасова, как будто Панаевой адресованных (говорю так расплывчато, потому что прямых посвящений ей у поэта нет). Тогда мы обратили внимание, что в стихах Некрасов все время занят поучением возлюбленной: он постоянно ее наставляет и инструктирует, говорит, что делать, а что не делать («говори же, когда ты сердита»; «оставь ее (иронию) отжившим и нежившим» и тому подобное). И во время работы над статьей нам пришел в голову простой вопрос: а почему, собственно, он так поучает Панаеву, которая вообще-то была женщина эмансипированная и, наверное, не в меньшей степени, чем Некрасов, придерживалась «передовых взглядов»? И было интересно: а что она вообще думала об этих навязчивых инструкциях?

Так началось наше погружение в прозу Панаевой. Мы стали читать ее повести и романы, искать работы о ней. Интерес к творчеству Панаевой всегда был очень скромным — исследований о ней мало. Буквально в тот же вечер, когда нам пришло в голову посмотреть, как Панаева отвечала на стихи Некрасова, мы с Андреем нашли несколько ее поздних рассказов, не учтенных ни в одной библиографии… 

Читать Панаеву было занятно. У меня было ощущение, что она открывает нам что-то новое. Повести и романы Панаевой, по-моему, не вершинная проза русского реализма, однако эти тексты оказались проводниками в женский мир эпохи, о котором было известно, что он существовал, и, кажется, больше ничего. В русских романах он показан авторами-мужчинами, а в текстах Панаевой отчетливо проступала женская точка зрения. И сразу мы с Андреем стали видеть напряженный диалог с мужчинами из ее окружения и их текстами.

Конечно, я пытаюсь передать субъективное ощущение пятилетней давности. Понятно, что объективно есть много женских текстов XIX века, есть эго-документы, есть много исследований о женском письме. Но пока не возникло личного интереса, внутреннего запроса разобраться, все это казалось несколько далеким от текущей работы. А тогда все совпало, поэтому ее проза…  не знаю, — взволновала, наверное.

А.Ф.: Для меня Панаева фоново присутствовала всегда, но до нашей с Павлом работы над «панаевским циклом» ее собственным творчеством я интересовался мало. То есть я читал ее романы, написанные в соавторстве с Некрасовым, как и все, кто имел с ними дело, немного задумывался над тем, что там от Некрасова, а что от Панаевой. Интересовался странным текстом «Великая тайна одеваться к лицу», публиковавшимся в «Современнике» в начале 1850-х годов. Это такой странный роман, печатавшийся в отделе мод и рекламировавший разные модные наряды. Своего рода «джинса», как бы мы сейчас сказали. Одна моя студентка писала тогда дипломную работу об этом необычном произведении. Но да, я согласен с Павлом, по-настоящему волнующими, необычными, заслуживающими републикации сочинения Панаевой показались мне существенно позднее, когда мы стали заниматься некрасовскими любовными стихами.

— В вашу книгу вошли два романа Авдотьи Панаевой — «Мелочи жизни» и «Женская доля». Почему решили переиздать именно эти произведения?

А.Ф.: Оба романа одновременно вполне репрезентативны для Панаевой, то есть дают адекватное представление о ее романистике, и в то же время качественны. Мы не претендуем здесь на роль совершенно нейтральных и объективных арбитров, конечно, но полагаем, что наше мнение об относительном достоинстве романов Панаевой все-таки заслуживает доверия: вряд ли среди современных историков литературы много тех, кто прочитал все тексты Панаевой 1850–1860-х годов. Думаю, что «Мелочи жизни» и «Женская доля», прочитанные друг за другом, должны создать у читателя представление о характерных для Панаевой сюжетах, приемах, типах героинь. На стадии замысла книги в пользу «Женской доли» говорил еще и тот факт, что это вообще последнее произведение Панаевой перед очень долгой паузой, во время которой она фактически бросила литературу. Как нам кажется, из самого романа и обстоятельств его принятия читающей публикой и критиками в общем понятно, что именно с Панаевой произошло. Мы попытались объяснить это во вступительной статье.

П.У.: В англоязычной славистике сложился консенсус: «Женская доля» — самый радикальный роман Панаевой. Сложился, мне кажется, справедливо. В нем Панаева достигает вершин морализма и обличения мужского лицемерия, не щадя не то что светское общество, но даже самых последовательных прогрессистов. Ее критика была тем более острой, что за вымышленными персонажами легко угадывались реальные люди из редакции «Современника». Так вот, в последние годы этот роман стал часто упоминаться в научной литературе, в частности в блоке статей в «Новом литературном обозрении» появился перевод статьи нашей коллеги Маргариты Вайсман, да и мы в статье в том же блоке уделяем ему много внимания. Сложилась парадоксальная ситуация: о романе появляются работы, однако самого текста нет на бумаге, а если читать его в электронном виде, то только в сканах «Современника», которые неудобны для работы. Словом, было понятно, что этот текст необходимо переиздать, он будет нужен исследователям и, надеемся, интересен читателям.

А «Мелочи жизни», опубликованные за восемь лет до «Женской доли», нам просто понравились. Роман сложнее ее рассказов и повестей, и, по-моему, он здорово и умно сделан. Он тоже очень идеологический, но идеология вплетена в нарративную ткань не так навязчиво, а на первом плане очень разные, но, конечно же, пересекающиеся истории двух женщин из одного пансиона.

Наконец, был еще один резон опубликовать именно эти тексты: и «Мелочи жизни», и «Женская доля» — романы, в центре которых жизнь не до, а после брака со всеми психологическими и социальными сложностями взаимного существования. В русской классике XIX века таких романов мало. Думаю, в этой прозе Панаева стремилась сделать то же, что Некрасов в любовных стихах, — поменять модальность восприятия любовных отношений с романтической на «реалистическую», как бы мы ни трактовали слово «реализм». Это не значит, что у нее совсем нет романтизма, — есть, как есть и мелодраматизм, однако обстоятельства жизни героинь у Панаевой ими не исчерпываются.

— Почему, на ваш взгляд, темы гендерного и социального неравенства, а также судьбы и положения женщины в обществе XIX века стали для Панаевой определяющими? Было ли это продиктовано ее личным опытом? Расскажите, пожалуйста, как эти темы раскрывались в ее прозе.

А.Ф.: Это все очень правильные вопросы. Я бы сказал, что тут соединились личный опыт писательницы и убеждения — отчасти ее собственные, отчасти общие убеждения круга писателей и публицистов, к которому она относилась. Проблемы женской эмансипации в окружении Белинского и Герцена стали активно обсуждаться в 1840-е годы, во многом под влиянием ранних французских социалистов и романов Жорж Санд. Предполагалось на этом этапе, что инициатива в деле освобождения женщин должна принадлежать передовым мужчинам, которым поручалось как бы «воспитывать», «развивать» своих избранниц, компенсируя таким образом их культурное и правовое отставание. Полагали также, что едва ли не первая свобода, которую должна обрести женщина, — это свобода в любви, право самостоятельно и только по собственной воле выбирать и менять партнеров. Такие сюжеты обсуждались и в публицистике, и в беллетристике эпохи. Отсылаем наших читателей к повести Дружинина «Полинька Сакс» — это образцовое сочинение о таких как раз «развивающих» отношениях, к сожалению тоже не слишком популярное сегодня. Легко заметить, что Панаева не просто подхватывает этот сюжет, но и неожиданно критически его разрабатывает, ставит важнейший вопрос о человеческих достоинствах самих «развивателей». А что, если они не только не превосходят своих подопечных, но и имеют явные моральные изъяны? А что, если вся программа «развития» — это просто красивая ширма для каких-то отвратительных эгоистических замыслов?

Как мы все знаем, для Панаевой это были не умозрительные, а самые что ни на есть личные вопросы. Она была женой Ивана Панаева — отличного писателя и одного из самых передовых людей 1840-х годов, к сожалению вошедшего в русскую культурную память скорее в качестве беззаботного бонвивана, любителя модной одежды, карточной игры, танцев и женщин. С конца 1840-х годов она была в любовных отношениях с Некрасовым, отношениях трудных и подчас болезненных. От Панаева эти отношения не скрывались, более того, участники любовного треугольника нашли какую-то компромиссную формулу общежития и умудрились не только избежать конфликта, но и сохранить дружеские и рабочие — что было важно для журнала «Современник» — отношения. Я вот сказал «любовный треугольник» и понял затем, что это словосочетание на самом деле очень плохо описывает то, что происходило между Панаевым, Панаевой и Некрасовым, и вызывает ненужные, неточные коннотации.

Как нам кажется, романы Панаевой в полной мере отражают недовольство писательницы отдельными сторонами упомянутого мной консенсуса. В ее текстах «продвинутые» мужчины на поверку часто оказываются лицемерами, покрывающими разговорами о свободе и равноправии банальное сластолюбие и разврат. Дискурс о женской свободе в романах Панаевой парадоксальным образом развязывает руки скорее мужчинам — и не самым лучшим.

— Насколько произведения писательницы, обнажающие все то, о чем вы сказали — неприглядную изнанку брака, мужское лицемерие и социальную несправедливость, — были поддержаны современниками? И находили ли они своих читателей?

П.У.: Мой ответ, боюсь, будет несколько лоскутным, так как известно, увы, не так много, как хотелось бы. Нет сомнений, что произведения Панаевой были известны как писателям, так и «рядовым» читателям. Она публиковалась в «Современнике», и уже поэтому интересующийся литературой человек не мог пройти мимо ее текстов. Она также была хозяйкой редакции и близко знала почти всех литераторов эпохи. А еще ее рано умершая сестра была замужем за Краевским, издателем конкурирующих «Отечественных записок»; Краевский с детьми жил в том же доме на Литейном проспекте, так что и эта редакция не была чужой для Панаевой. Словом, в социальных сетях Петербурга она была одной из узловых фигур.

Ее романы и повести, конечно, читали, и при желании можно найти некоторые отголоски созданных ею характеров и коллизий в последующей литературе, например у Достоевского, который в Панаеву короткое время был влюблен. Здесь я хочу обратить внимание на то, что читателями ее текстов были, очевидно, Некрасов и Панаев, которые честно печатали свою возлюбленную в «Современнике», несмотря на всю направленную на них критику. Это, кстати, делает им честь: несмотря на все их личностные недостатки, они все-таки были, как говорится, «за все хорошее» — в частности, были готовы публиковать такие неприятные для себя произведения. Не думаю, что и Некрасов, и Панаев не понимали, что это все и про них тоже, хотя прямых свидетельств пока не найдено. 

Не знаю, согласится ли со мной Андрей, но мне кажется, что ее тексты могли быть интересны в большей степени читательницам, и, хотя среди них были и профессиональные сочинительницы, все-таки в то время женщины относились к молчащему большинству, их голосов очень мало. Поэтому непосредственных читательских откликов на ее романы почти нет. Есть отзывы о Панаевой как о личности, часто весьма красноречивые, хотя их тоже мало. Так, благодаря дневнику Елены Штакеншнейдер мы знаем, что Панаева была образцовой эмансипированной женщиной в глазах радикально настроенной прогрессистки Людмилы Шелгуновой.

Думаю, какие-то отклики еще найдутся в переписках и архивных находках.

Что же касается формальных показателей, то «Мелочи жизни» и «Женская доля» были замечены критикой. Первый роман снискал положительные отклики, а вот второй был начисто разгромлен, причем передовыми людьми. С одной стороны, о романе негативно написал Дмитрий Писарев, с другой — известная писательница Надежда Хвощинская, писавшая критику под псевдонимом Поречников (Панаевой не составляло труда узнать, кто скрывается за псевдонимом).

— Давайте чуть задержимся на том, какое место занимала Авдотья Панаева в «Современнике». Не могли бы вы рассказать, в чем заключалась ее работа в журнале? И согласны ли вы с утверждением, что Панаева была самой профессионально вовлеченной в журнальную работу писательницей своей эпохи?

А.Ф.: Панаева была активной участницей журнала: она читала корректуры, вела рубрику мод, решала разные хозяйственные проблемы редакции — в общем, была ценным сотрудником, глубоко вкрученным в повседневную деятельность редакции. В самые трудные для «Современника» годы «мрачного семилетия», когда цензура подчас выбрасывала из готового к выпуску номера треть материала, Панаева помогала Некрасову сочинять длинные и политически нейтральные светские романы, позволявшие худо-бедно выполнять обязательства перед читателями. Думаю, эту неблагодарную и эмоционально трудную работу вряд ли взял бы на себя автор, не преданный самозабвенно общему делу. Так что да, Панаева была вполне профессиональным литератором, в самом прозаическом, но и самом прямом смысле слова.

Другое дело, что в панаевскую эпоху женщины вообще активно прокладывали путь в интеллектуальные профессии, которые воспринимались как сугубо мужские, в том числе в журналистику. Например, Евгения Тур — другая замечательная писательница этой эпохи — с 1856 года руководила беллетристическим отделом «Русского вестника», а в 1861 году открыла собственный журнал «Русская речь». 

В 1863 году в Петербурге возникла Женская переводческая артель Марии Трубниковой, Надежды Стасовой и Анны Энгельгардт. За полтора десятка лет своего существования артель перевела на русский и издала десятки книг. Американский славист Константин Ключкин в одной из недавних работ убедительно показал, что журнал «Отечественные записки», который был приобретен Некрасовым после закрытия «Современника», в существенной степени опирался на контрибьюторов-женщин. Впрочем, и сотрудницы «Отечественных записок», и участницы артели относились уже к следующей генерации русских интеллектуалок.

Короче говоря — да, Панаева была профессиональной писательницей, но не единственной.

П.У.: А я тут хочу напомнить об очень смешных страницах из «Воспоминаний» Панаевой о том, каким прожорливым оказался писатель Александр Дюма и как она пыталась его вкусно накормить…

Вообще, она делала много невидимой работы — хлопотала о дровах и обедах, заботилась о сотрудниках. Когда больной Добролюбов уехал в Италию, она много возилась с его племянниками, а когда он вернулся, провела много недель у постели умирающего критика — Добролюбов ведь жил в той же квартире.

Правда, все это вовсе не означает, что Панаева была «простой русской бабой Авдотьей», как умудрился написать Корней Чуковский.

— А ведь именно под влиянием убеждений Чуковского, воспринимавшего Панаеву прежде всего как яркую и активную женщину, а не как самостоятельного и состоявшегося автора, во многом и сложился взгляд на ее творчество. Чем же было продиктовано подобное отношение писателя? 

П.У.: Знаете, этот вопрос меня до сих пор беспокоит. Вроде бы Чуковский — во всяком случае до конца 1920-х годов — был тонким критиком и исследователем, писал запоминающиеся работы. И он многое сделал, чтобы имя Панаевой вернулось в литературу.

В 1927 году Чуковский подготовил для легендарного издательства Academia ее «Воспоминания» с хорошими комментариями, книга стала популярной среди читателей и несколько раз переиздавалась. В том же издательстве Чуковский годом позже сделал и другую книжечку Панаевой — издал ее первую повесть «Семейство Тальниковых», которая в свое время не дошла до читателя, снабдил ее своей объемной вступительной статьей и стихами Некрасова, обращенными к Панаевой. Статья Чуковского «Авдотья Панаева и Некрасов» повторяла брошюру «Жена поэта», опубликованную в 1922 году. В этом тексте критик, по его же словам, хотел «воскресить человека». Сейчас сделаю немного занудное отступление. 

Задача «воскресить человека» была очень благородной. У Панаевой была плохая репутация из-за ее участия в так называемом «огаревском деле» — многоплановой финансовой истории об исчезновении денег Николая Огарева, востребованных его первой женой, Марией Огаревой. Огарева и Панаева дружили, и Панаева вместе с мужьями выступала посредницей в разбирательствах и связующим звеном в циркуляции капиталов. Не буду пересказывать подробнее, это очень запутанная история, которая волновала несколько поколений исследователей Некрасова, о которой сделано множество публикаций. Вкратце суть в том, что, когда живущая за границей Огарева умерла, выяснилось, что деньги в полном объеме к ней не попали, началось судебное разбирательство, и Некрасов был вынужден заплатить большую сумму денег, чтобы спасти Панаеву от долговой тюрьмы. Эта история навсегда рассорила Некрасова и Герцена: последний считал, что в ней поэт повел себя экономически нечистоплотно.

Вообще, «огаревское дело» сейчас остро нуждается в пересмотре, потому что оно, с одной стороны, представляет собой каскад каких-то плачевных недоразумений, а с другой, как это ни странно, характеризует раннюю стадию эмансипационного движения. Панаева и Огарева стремились к экономической независимости и заварили всю эту кашу исходя из своих прогрессивных убеждений, но Панаева, по-видимому, была недостаточно подкована юридически. Кроме того, Некрасову часто были нужны деньги, которые он мог брать в редакции в счет будущих доходов, занимать у близких и тому подобное. Короче говоря, вышло то, что вышло. Мне в этой истории видится сложное и неудачное переплетение идеологии и экономики, и это хорошо бы как-то заново описать, опираясь на массу опубликованных документов.

Так или иначе, симпатизанты Некрасова обвиняли во всем Панаеву, и это было подхвачено и прогрессивной общественностью. В самом деле, может ли великий поэт совершать какие-то некрасивые денежные поступки? О Некрасове мы хорошо знаем — что может: целый ряд его сомнительных действий подробно разобрал Михаил Макеев в недавней биографии поэта. Но понятно также, что канон так не работает: он либо такое вытесняет, либо перекладывает ответственность, стремясь к черно-белой картинке. И в перспективе большой культуры проще всего было во всем обвинить Панаеву. Дело доходило даже до фальсификации исторических документов.

Возвращаюсь к Чуковскому. Ему, похоже, искренне хотелось увидеть Панаеву как более сложную — яркую и страстную — фигуру. К этому располагают и ее тексты. Но у Чуковского вышло по поговорке «из огня да в полымя». Видя в Панаевой яркую личность и талантливую мемуаристку, он вписал ее в ряд гендерных шаблонов: так, «Семейство Тальниковых» — яркая вещь, но только потому, что Панаевой не могли не помогать Панаев и Некрасов; Панаева писала художественную литературу, но «это так», а на самом деле просто очень хотела детей и тихой семейной жизни. И тому подобное. Такой взгляд, кстати, вдвойне удивителен еще и потому, что Чуковский писал свой очерк уже после 1917 года, когда женское равноправие стало частью государственной политики. В этом плане ранние Советы были очень прогрессивной страной. И вот на этом фоне Чуковский так заканчивает свой очерк: не мешало бы нам, пишет критик, проходя мимо квартиры Некрасова, вспомнить «смуглую, большеротую, черноволосую, полную женщину, которая так часто смотрела заплаканными маслянистыми глазами на эту улицу из этого окна». Ну кошмар какой-то! Что ни слово, то какая-то дичь!

Я думаю, что в своей статье Чуковский заигрался в парадоксалиста, уж очень хотелось ему быть эффектным — и тех опровергнуть, и этих, и еще кого-нибудь.

— После публикации «Женской доли» Панаева надолго оставила писательскую деятельность. Историки литературы объясняли ее уход разрывом с Некрасовым (которого считали не только покровителем писательницы, но и соавтором всего, что она написала), новым замужеством и рождением дочери. Разделяете вы эту точку зрения или же считаете, что причины могли быть иными?

А.Ф.: Вот такие объяснения — как раз прямое следствие «чуковского» понимания Панаевой. Если перед нами «смуглая, большеротая» и далее по списку «жена поэта», а не профессиональная писательница, то и причины, по которым она прекращает писать, должны быть, так сказать, экстралитературными: с Некрасовым разошлась, в декрет ушла, что-то в этом роде. Наверное, тут важно заранее, на берегу признаться, что любые объяснения «литературной смерти» Панаевой суть психологические реконструкции, которые строятся не на фактическом материале — его нет, — а на некоторой изначальной концепции Панаевой как личности. 

Наша Панаева — писательница, она принимает те или иные решения, жизненные или творческие, руководствуясь теми же импульсами, которые обычно мотивируют писателей. Это оценка собственного успеха и творческих сил, рецепция читателями и критиками, ощущение своей востребованности или отвергнутости и т. д. Исходя из этих предпосылок, можно предположить, что «Женская доля» переживалась Панаевой как творческая неудача. Роман не сложился, вторая часть вышла скомканной, развязать линии центральных персонажей как следует не получилось, а главное — не вышли образы «новых людей», на которых время, последовавшее за «Отцами и детьми», порождало взрывной спрос. На все это Панаевой едко, беспощадно указали критики. В этой ситуации Панаева могла рассудить, что ее время в литературе прошло. 

Кстати, роман не так плох, как может показаться из моей характеристики. В нем чувствуется рука опытного мастера, есть множество интересных сюжетных и психологических находок, любопытные типажи. Просто наступало время титанов, невероятного взрыва в русской литературе 1860-х годов. Этой эпохе Панаевой сказать было нечего.

Вообще «уход из литературы» не такое уж и редкое явление в России XIX века. Можно, например, вспомнить двух талантливых писателей-современников Панаевой — Николая  Львова, автора сенсационной пьесы «Свет не без добрых людей», и Гавриила  Потанина, многообещающего писателя, напечатавшего в «Современнике» роман «Старое старится, молодое растет». Они тоже бросили писать не потому, что влюбились, надо полагать. 

— Современным читателям Авдотья Панаева прежде всего знакома как автор написанных на склоне лет «Воспоминаний», подробно описывающих литературную жизнь середины XIX века. Не могли бы вы рассказать об этих мемуарах? Почему за ними закрепилось определение «недостоверные»?

П.У.: Я бы начал с того, что полностью достоверные мемуары — это все-таки фикция хотя бы потому, что ни один мемуарист не может «объективно» знать или помнить реальность. Даже если автор не допускает фактических ошибок, он все равно отбирает факты, исходя из своих взглядов, невольно или сознательно создает концепцию времени или людей, его окружавших, выбирает модальность разговора. Воспоминания резонно оценивать по их фактологической точности, хотя, полагаю, на самом деле не меньшую роль играет воздействие поэтики текста на читателей. В таком свете «Воспоминания» Панаевой не всегда точны, а воздействуют вполне эффектно. Прежде всего, они живо и увлекательно написаны, я бы даже предположил, что их стилистические достоинства выше, чем у прозы Панаевой. Она, конечно, неточно указывала некоторые вещи, но тут помогают комментарии — отсылаем читателей к примечаниям Чуковского, а также к примечаниям Георгия  Краснова и Николая   Фортунатова к изданию «Воспоминаний» Панаевой 1986 года.

Дело, однако, не только в фактических ошибках. О мемуарах Панаевой сложилось представление, что в них слишком много женского, чтобы это ни значило. Не хочется сейчас углубляться в гендерную проблематику, понятно, что раз текст писала женщина, в нем есть женское, но устройство мемуаров этот ярлык не особо проясняет.

Мне кажется, дело в другом: панаевские воспоминания держатся на принципах, сходных с принципами ее фикционального письма. Во-первых, в них много внимания к быту и к разным мелочам, но ведь без этого невозможно представить и хорошую реалистическую прозу! Во-вторых, они весьма идеологичны: Панаева критически пишет о Боткине, Григоровиче, Анненкове, карикатурно выводит Тургенева, а все ее симпатии на стороне радикальных интеллектуалов, особенно тепло и трогательно она пишет о Добролюбове. В «Воспоминаниях» противопоставление радикалов и умеренных либералов проводится системно и на разных уровнях текста. Такая идеологическая конструкция очень близка концепции «Женской доли», текста чисто фикционального, хотя и собранного из несложно угадываемых прототипов. В определенном смысле можно считать, что проза Панаевой основывается на реальных коллизиях, а мемуары, напротив, несколько беллетризуют реальность. Но все-таки стоит помнить об условности такой формулировки. Наконец, в-третьих, в мемуарах Панаева избирательна примерно так же, как избирателен реалистический писатель или писательница в изображении коллизий и конфликтов: как бы нам ни хотелось узнать детали, Панаева, например, не вдается в подробности своего тройственного союза, и вообще она о многом умалчивает. Короче говоря, у нее не было установки описать свою жизнь последовательно во всех деталях — к «Воспоминаниям» она подошла во многом профессионально. И получилось очень здорово!

— А какое влияние этот текст оказал на поэтику женских литературных мемуаров ХХ века?

П.У.: Боюсь, тут можно говорить только предварительно — эта тема толком не изучена. Уверен, что стоит сопоставить мемуары Панаевой и Надежды Мандельштам, имею в виду невероятно резкую и полемичную «Вторую книгу». При этом важно не гипертрофировать литературное влияние — Мандельштам жила в страшное время, счеты с современниками во второй мемуарной книге сводила сознательно и, полагаю, сводила бы даже в том случае, если бы Панаевой в истории литературы не было. И все-таки панаевские «Воспоминания» — в силу их идеологической ангажированности — сместили меру дозволенного, разрешили женщинам писать о ключевых современниках язвительно. И в этом плане, я полагаю, для Мандельштам они были одной из прецедентных книг.

Напрашивается и другое сопоставление: с Лилей Брик. Давно не перечитывал ее воспоминания, но думаю, что Брик не только Чернышевским вдохновлялась, но и не могла не держать в голове семейную ситуацию Панаевой (это помимо символистов, потративших много человеческой и творческой энергии на тройственные союзы). Кажется, тут есть чем заняться.

При этом важно все-таки помнить, что Панаева не единственная женщина, писавшая мемуары во второй половине XIX века. Анна Керн, Мария Волконская, затем на склоне столетия — Татьяна Пассек, Наталья Тучкова-Огарева, Софья Ковалевская, а позже — уже преимущественно в начале XX века — Софья Толстая, Татьяна Кузминская, Анна Достоевская, Аполлинария Суслова, Елизавета Водовозова, Екатерина Жуковская… Назвал явно не всех. Словом, Панаева попала в мемуарный бум конца XIX века, она одна из первых, но не единственная. И полагаю, было и какое-то опосредованное влияние ее «Воспоминаний» на дальнейшую литературу. Исследователям и исследовательницам женского письма — опять же — есть чем заняться.

— Велика ли вероятность того, что в обозримом будущем будут изданы еще какие-то тексты Авдотьи Панаевой, до сегодняшнего дня неизвестные широкому кругу читателей?

А.Ф.: Зависит, как говорится, от суммы исторических обстоятельств. Очень бы хотелось издать ее «Роман в петербургском полусвете». «Семейство Тальниковых», если не ошибаюсь, давно не переиздавалось, а это в чисто литературном смысле, может быть, сильнейшая вещь Панаевой. Лично меня очень заинтересовал ее репортажный очерк «Железная дорога между Петербургом и Москвой» середины 1850-х годов. Наконец, совсем забыта ее поздняя проза, созданная уже в эпоху «Воспоминаний». Успеем ли мы что-то из этого еще подготовить, эх… хотелось бы!

Дело не только в наших планах, разумеется. Издание «Женской доли» и «Мелочей жизни» не случилось бы без участия Ксении Колюпановой и Зои Гусевой, аспиранток филологического факультета МГУ, замечательных и энергичных исследовательниц русской литературы. Фактически они взяли на себя подготовку текста романов, самую трудоемкую и неблагодарную работу. При их активном участии создан и сопроводительный аппарат книги. В общем, надо признать: без них мы в соразмерное по задачам издательское предприятие снова не занырнем. Но у Зои и Ксении есть свои темы и герои, свои научные планы. Мы с Павлом к их собственным ученым проектам относимся с большим вниманием и уважением и будем очень счастливы, если коллеги захотят снова с нами что-нибудь издать.

Разумеется, очень многое зависит и от воли издателя. Не открою Америки, сказав, что издавать книги в России сегодня вообще трудно, а забытую прозу позапрошлого столетия — трудно вдвойне. Коммерческий успех такого издания… как бы сказать мягче… чаще бывает радостным и неожиданным бонусом к честному имени и гордому титулу просветителя, покровителя наук и искусств. Впрочем, говорят, том Панаевой неплохо расходится. Хочется верить! Мы безмерно благодарны «Редакции Елены Шубиной», поддержавшей нашу идею издать Панаеву.

П.У.: Я, конечно, могу только присоединиться к благодарностям коллегам, с которыми мы работали на протяжении всего издательского цикла. Очень ценной была помощь редакторов Дании Сергеевой и Дарьи Сапрыкиной. Очень радостно, что обложка — для меня это всегда важно — получилась интересная: спасибо Елизавете Корсаковой. И конечно, Елене Даниловне Шубиной огромная благодарность!

Знаете, это хорошая нота, на которой можно было бы закончить, но как-то тянет сказать несколько слов о переиздании забытых текстов. Понятно, что самые разные издательства переиздают канонические произведения, на которые всегда есть спрос у разных читательских групп или которые нужны школьникам. Мне кажется, что в плане расширения канона литература XX века в более выгодном положении, хотя я понимаю, что многие издания, наверное, не так коммерчески успешны, как хотелось бы. И все же какие-то писатели и писательницы прошлого столетия становятся популярными на наших глазах. За последние годы стала, например, популярна эмигрантка Екатерина Бакунина. Да и вообще литература эмиграции вне зависимости от гендерной проблематики волнует людей в последнее время. И это волнение — один из стимулов переиздания и возвращения забытых авторов.

А XIX век как будто намертво застыл. Мне понятна позиция, что можно в общем ограничиться Толстым и/или Достоевским и все остальное оттеснять на периферию. И идея как-то радикально изменить канон мне кажется не очень рациональной. Но если культуре важно оставаться сложной и многоплановой, ей важно активно помнить не только о гигантах, но и о талантах не столь грандиозных. Причем не в виде библиотечных редкостей, не в виде антикварных изданий, за которыми можно охотиться много лет, не в виде сугубо академических и потому малотиражных редкостей с огромными комментариями, а в виде доступных книг, которые можно купить в центральном книжном магазине города. Кого-то из таких «обыкновенных талантов», как говорил Белинский, — и обратите внимание, что слово «таланты» здесь не менее важно, чем прилагательное «обыкновенные», — не переиздавали с советского времени, а кого-то еще с дореволюционной эпохи. 

Переиздания таких авторов помогают развеять иллюзию, что с XIX веком «все понятно», а с другой стороны — более взыскательному читателю дают почувствовать, чем «гении» убедительнее и сильнее писателей своей эпохи, в которых все равно можно найти массу интересного. Короче говоря, если нам хочется сохранять сложность культуры, то нужны и покетбуки с каноническими текстами, и публикации забытых авторов для всех заинтересованных, и основательные академические издания для профессионалов, и много чего еще. Ну и конечно, воля издателей, безусловно! Очень нехитрая мысль, но вот так.