Не пора ли перевести?

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Перевод литературного произведения не сводится к простому переносу текста из одного языка в другой. То, какие книги оказываются переведены, свидетельствует о возможностях принимающей культуры — какие идеи, формы речи и интонации она способна распознать как свои. Иногда роман ждет своего перевода десятилетиями и появляется на другом языке, когда литературный ландшафт на его собственной родине давно переменился. А порой так и остается без перевода, потому что носители другой языковой культуры так и не смогли услышать подлинный голос его автора.

Если взглянуть на мировую литературную карту в исторической перспективе, то легко заметить, что книги всегда путешествовали между народами и странами неравномерно. Одни почти сразу становились частью общего культурного пространства, другие долго оставались за пределами языка, на котором их могли бы прочитать миллионы. И причины этого не всегда связаны с художественной ценностью того или иного произведения. Иногда его переносу в новую языковую среду мешает отсутствие экономических стимулов, иногда — резкое несовпадение литературных контекстов, а иногда сама природа текста требует от переводчика едва ли не невозможного — не только знания двух языков, но и способности изобрести новую художественную систему.

Поэтому перевод — это еще и один из показателей культурного выбора. Не бывает произведений, переведенных случайно. И не бывает текстов, которые абсолютно не поддаются переводу. За каждым шедевром чужой литературы, оставшимся без перевода в литературе принимающего языка, стоят конкретные обстоятельства: состояние книжного рынка, представления о литературной норме, идеологические ограничения, особенности местной переводческой школы и даже сама способность принимающей культуры вслушиваться в чужой художественный язык. Перевод становится фильтром, через который одна культура пропускает тексты другой. Иногда он впитывает их сразу, иногда искажает, иногда пропускает только после того, как его собственная культура претерпит необходимые изменения. Судьба книги в чужой стране зависит от того, готова ли эта чужая культура воспринять голос ее автора.

Время не пришло

Роман американского писателя Томаса Вулфа «О времени и реке» (Of Time and the River, 1935), оказался отправной точкой нашего размышления не случайно. Вторая часть большой автобиографической тетралогии, он до сих пор не публиковался по-русски отдельным изданием (выходили лишь фрагменты и не слишком популярный перевод А. Веркина в составе собрания сочинений в 2016 году). При этом первая часть тетралогии, роман «Взгляни на дом свой, ангел», вышла по-русски еще в 1971 году, а последняя, «Домой возврата нет» (посмертно собранная из заметок автора), — в 1976-м.

Обстоятельно взяться за перевод «О времени и реке» в 1970-х годах хотел хорошо известный сегодня переводчик Владимир Бабков. Еще студентом он прочитал «Взгляни на дом свой, ангел», а позже разыскал в библиотеке оригинальный текст Of Time and the River и по собственному почину начал его переводить (до этого Бабков уже пробовал себя в переводе, но менее масштабных вещей). Уже тогда опытный переводчик Виктор Голышев пытался отговорить молодого коллегу от работы над огромным и невероятно сложным текстом, но Бабков на все его доводы ответил лишь: «Мне нравится — и всё». Голышеву только оставалось сказать: «Ну раз нравится…»

С тех пор на протяжении десятилетий Бабков неоднократно возвращался к этому переводу. В советские годы он пытался публиковать отдельные главы, позже подготовленные им фрагменты выходили в книге «Жажда творчества», в журнале «Семья и школа», затем — в «Иностранной литературе». Но полностью роман в его переводе на русский язык так и не появился. Причины неудачи, по словам самого Бабкова, были прежде всего экономическими. Перевод книги такого объема требовал как минимум года непрерывной работы, но ни одно издательство не могло предложить переводчику аванс, который позволил бы ему без оглядки посвятить себя только этому проекту. Даже в 1990-е, когда интерес к роману проявили несколько издателей, переговоры закончились ничем: компании быстро закрывались, столь масштабный проект казался им слишком рискованным.

Отрицательную роль сыграли и коммерческие перспективы самого Вулфа. Бабков вспоминает, что поэт и переводчик Марк Фрейдкин, владевший магазином «19 октября» в Казачьем переулке в Москве — первой независимой книжной лавкой в России, — не раз говорил ему: книги Вулфа у нас продаются очень плохо. Между тем перевод «О времени и реке» пришлось бы выпускать как минимум в двух томах, что еще больше снижало рыночную привлекательность такого издания. Но, по мнению переводчика, дело было не только в коммерции. Бабков убежден, что Томасу Вулфу в России еще не повезло и с переводческой традицией. Рассуждая о ней на примере работ Норы Галь, Бабков высказывался критично: «У советской школы перевода был такой псевдоклассический стиль — правильный русский язык, тургеневский, бунинский. Все писатели получались на одно лицо».

Такой подход, по его мнению, совершенно не соответствует природе оригинальной вулфовской прозы. Тексты американского писателя построены на мощном внутреннем ритме, стремительном движении фразы, эмоциональном напоре. Бабков напоминает: «Вулф очень заводной. У него колоссальный драйв. А когда его текст начинают приглаживать, весь этот напор просто гасится». 

Бабков считает, что именно поэтому Вулф так и не занял в России того места, которого заслуживает. Его проза требует совершенно иной переводческой интонации, но найти ее чрезвычайно трудно. «Вулфа вообще очень трудно переводить так, как надо», — заключает переводчик.

И все же несмотря на то, что полный русский перевод романа «О времени и реке» так и не состоялся, отношение Бабкова к писателю за эти годы не изменилось. Вулфа, по его мнению, «либо очень любят, прямо обожают, либо терпеть не могут и говорят: графоман».

Литература после катастрофы

Чтобы понять, почему Вулф с таким трудом приживался в поле русской переводческой культуры, важно вспомнить, в каком историческом контексте он появился на родине. Томаса Вулфа обычно связывают с американской прозой первой половины XX века, с литературой «потерянного поколения». Она выросла из опыта Первой мировой войны и ее последствий — разрушения привычных представлений о долге, героизме, социальной устойчивости и человеческой цельности.

Для писателей этого круга было характерно острое чувство исторического перелома. Их герои часто оказываются оторванными от общества, внутренне одинокими, лишенными надежной опоры, но при этом сохраняющими болезненно высокую приверженность любви, дружбе, телесной близости и редким мгновениям подлинности. В их прозе человек живет после катастрофы — в мире, где старые смыслы больше не работают, а новые еще не обрели твердой основы.

Именно поэтому стиль у писателей этого направления часто строится на сдержанности, точности, недосказанности и внутренней дисциплине. Внешне текст может казаться почти сухим, но за его строгостью кроется большая эмоциональная сила. Природа же письма у Вулфа другая: он не экономит слова, а наращивает их, насыщает текст интонациями и образами. Его проза не приглушает чувства, а, напротив, выводит их на поверхность. Отсюда и возникает переводческая трудность: если текст слишком усреднить стилистически, он потеряет свою энергию; если буквально передать его напор, можно утратить естественный характер русской речи. Поэтому поэтика Вулфа требует от переводчика не только точности, но и особого слуха к ритму, дыханию фразы, ее эмоциональной амплитуде.

Канон дозревает

Пример с трудностями вокруг перевода «О времени и реке» — далеко не единственный. Так, роман Уильяма Гэддиса «Распознавания» (The Recognitions, 1955) отражает следующий уровень проблемы. Вулфа долго не переводили из-за коммерческих и стилистических ограничений, а Гэддис долго не вписывался в отечественный литературный контекст. Его роман считается одним из ключевых произведений американского послевоенного модернизма, важной точкой, от которой берут начало творческие пути Томаса Пинчона, Дона Делилло, Дэвида Фостера Уоллеса и других авторов, которых охотно переводят в сегодняшней России, несмотря на объемы их текстов. 

Однако «Распознавания» появились на русском языке лишь в 2025 году, спустя семь десятилетий после публикации. Перевод Сергея Карпова опубликовало независимое издательство Kongress W Press. И это показательно: книга пришла к нам не потому, что ее наконец-то можно было «просто перевести», а потому, что русская литературная среда дозрела до текста такого уровня.

Шеф-редактор Kongress W Press Стас Кин не считает случай Гэддиса исключительным. По его словам, в мировой литературе до сих пор остается немало значимых книг, которые либо до сих пор не переведены на русский язык, либо ждали своего перевода даже дольше, чем «Распознавания». Он приводит в пример роман другого американца — Кеннета Патчена, чей The Journal of Albion Moonlight, опубликованный в 1940 году, только сейчас готовится к русскому изданию. Так культура принимающей страны в конце концов закрывает свои лакуны — просто с большим опозданием. 

Кстати, те же «Распознавания» долгое время считались трудными и для англоязычного читателя: почти тысяча страниц текста, сложная композиция, десятки сюжетных линий, богословские, художественные и философские аллюзии, отсутствие привычной маркировки прямой речи. Такой роман плохо поддается не только переводу, но и рыночному маркетингу. Его издание — сложное решение для любой редакции, требующее мощной культурной мотивации. Так что издание «Распознаваний» на русском языке еще раз доказывает: литературный канон — крайне подвижная система. Книга не становится значительной раз и навсегда, порой ей требуется время, чтобы выйти из категории экспериментальных. Пусть и через 70 лет после первой публикации.

В поисках нового языка

На самый сложный уровень наш разговор выводит, разумеется, не кто иной, как Джеймс Джойс. Что делать, если для перевода романа необходимо изменить саму систему перевода? 

История русского перевода Finnegans Wake известна, пожалуй, многим переводчикам и литераторам, но мы кратко ее напомним. Этот роман (роман?) известен у нас под названиями «Поминки по Финнегану» или «На помине Финнеганов» — и это не просто масштабная задача, а ночной кошмар для переводчика. 

Между публикацией Finnegans Wake в 1939 году и появлением первого полного русского перевода прошло более восьмидесяти лет. Причины такой задержки — не только в издательской осторожности, но и в с самой природе джойсовского текста. Если «Улисс» принято считать модернистским романом par excellence, то Finnegans Wake представляет собой попытку выйти за пределы литературы в ее привычном понимании. Джойс сознательно разрушает линейный характер романной фабулы, традиционный синтаксис и даже морфологический состав отдельных слов. Его текст строится как поток сновидений, в котором одни образы бесконечно превращаются в другие, а английский смешивается с десятками других языков — от латыни, древнегреческого и ирландского до санскрита, иврита и эскимосского. Значительная часть слов этого романа — неологизмы, собранные из морфологических частиц нескольких языков сразу. Поэтому переводчику тут предстоит не искать эквивалент тех или иных слов и фраз оригинала в родном языке, а заново изобретать язык своего перевода. Именно поэтому Finnegans Wake для русского читателя на протяжении десятилетий существовал скорее как литературный миф, чем как книга в привычном смысле.

Тем не менее попытки перевести этот последний роман Джойса предпринимались задолго до появления его полного русского издания. В 1990-е годы за Finnegans Wake взялся поэт и переводчик Анри Волохонский, который сознательно называл свою работу не переводом, а переложением, понимая, что буквальная передача текста Джойса невозможна. В 2000 году в издательстве Kolonna Publications вышел сборник «Уэйк Финнеганов», включавший лишь отдельные фрагменты оригинала. Параллельно появлялись и другие переводческие опыты — отдельные главы и эпизоды публиковали Андрей Сергеев, Дмитрий Смирнов, Константин Беляев, Елена Фоменко и другие. Но все эти работы скорее демонстрировали, как можно подступиться к тексту Джойса, чем приближали полноценное издание.

Перелом наступил лишь в конце 2010-х, когда переводчик, выступающий под псевдонимом Андрей Рене, начал систематически переводить полный текст романа. Его работа быстро превратилась в масштабный исследовательский проект. Уже первые опубликованные главы сопровождались большим корпусом комментариев, объясняющих языковые игры, литературные, исторические и мифологические аллюзии. Постепенно стало ясно: полноценный русский Finnegans Wake невозможно представить без научного аппарата. Здесь комментарий не дополнение, а обязательная часть чтения; сам перевод становится формой литературоведческого исследования.

В 2021 году работа была завершена. Под названием «На помине Финнеганов» на платформе Ridero вышел первый полный русский перевод джойсовского романа. Тысячи страниц комментариев, десятки тысяч пояснений и сотни литературных отсылок превратили издание в настоящий филологический проект, позволяющий приблизиться к этому сложному тексту. Переводчик в этом случае — и филолог, и историк культуры, и исследователь, и писатель, создающий новый художественный текст на родном языке. 

Время пришло

При подготовке этого текста в разговоре с его автором Владимир Бабков заметил, что произведения Уильяма Гэддиса и Джеймса Джойса куда эзотеричнее книг Томаса Вулфа — поэтому их сложно рассматривать в одном ряду. Но мы все-таки взяли на себя смелость поставить их рядом — потому что нас интересует не сходство их идей или поэтики, а комплекс культурных вызовов, которые они ставят перед переводчиками и читателями. 

При таком взгляде роман Вулфа «О времени и реке» оказывается как бы между двумя полюсами. С одной стороны, эта книга долго не могла пробиться к русскоязычному читателю из-за коммерческих, маркетинговых и творческих препятствий. С другой — сегодня это роман, возможно, дождался своего часа. «Потерянное поколение», чей голос звучит со страниц оригинального издания, готово переродиться в полноценном русском переводе. И помочь ему в этом может переводчик, способный угнаться за паровозом, на котором едет проза Вулфа. Современный русскоязычный читатель, скорее всего, скоро будет готов к сложной, избыточной, эмоционально насыщенной прозе, отражающей дух нашего времени. 

Значительная книга приходит в чужую литературу не тогда, когда она поддается буквальному переводу, а когда начинает звучать в принимающей культуре как необходимая. Перевод «О времени и реке» нужен не только, чтобы заполнить давнюю лакуну. Он нужен для проверки культурной зрелости: способна ли сегодняшняя русская литература принять текст, который не сглаживает речь, а насыщает ее; не упрощает эмоцию, а делает ее видимой. Не это ли нужно в эпоху господства искусственного интеллекта — по-настоящему живой голос Томаса Вулфа, обращенный к нам из далекого прошлого.