«Литература в литературе» Алексея Ремизова

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Если бы пришлось рекомендовать читателям антологию «Алексей Ремизов глазами современников» в нескольких словах, что бы вы о ней сказали? В чем ее особенность? 

Николай Мельников: Потенциальным читателям книги — независимо от того, являются они поклонниками Ремизова или нет, — я бы порекомендовал ее как своеобразную хрестоматию по истории критики первой половины ХХ века (как русской, так и иностранной), представленной образчиками ее основных жанров: рецензиями, литературными портретами, эссе, фрагментами литературных обзоров, пародиями, наконец. Сгруппированные вокруг одной фигуры, критические статьи, а также интервью (как ни крути, они тоже могут считаться индикатором писательской популярности), выдержки из мемуаров и писем ремизовских современников позволяют не только осветить жизнь и творчество самобытного русского писателя, но и представить историко-литературный контекст — своеобразие двух интереснейших литературных эпох, с которыми он был неразрывно связан: Серебряный век и Русское зарубежье. 

Ремизов — главный, но не единственный герой книги, знакомящей читателей с критическими суждениями ведущих русских писателей разных поколений: от Зинаиды Гиппиус и Александра Блока до Владимира Набокова и Гайто Газданова. «Глаза современников» — то есть их эстетические воззрения и вкусы, личные и идеологические предпочтения, запечатленные как в печатных, так и непечатных отзывах о Ремизове (в письмах и дневниках) — безусловно, представляют для современных читателей не меньший интерес, чем колоритная фигура Ремизова, мистификатора, архаиста-новатора, не помещающегося ни в какие «-измы».

Сергей Федякин: Из подобного рода книг могу назвать лишь две — о Бунине и о Набокове, обе с подзаголовком «Классик без ретуши». Их готовил мой товарищ и соавтор данного тома Николай Мельников. Эти книги, как и книга о Ремизове, — словесные портреты писателя и отклики на его творчество, исполненные теми, кто жил с ним в одно время. Но вместе с тем это явленное нам искусство критики и эссеистики; в начале века и в эмиграции была написана лучшая проза в этом жанре. 

— Во вступительной статье говорится о том, что в книге запечатлено разнообразие подходов к сочинениям Ремизова. Что дает нам знакомство с этой пестротой точек зрения на творчество писателя? 

С. Ф.: Пестрота откликов соответствует разнообразию «ликов творчества» самого Ремизова. О нем можно сказать, что это «литература в литературе». Ощущение своеобразия этой литературы дают и отклики, и само их разноцветие.

— Вводятся ли благодаря этой книге в научный оборот какие-то новые материалы? Какие именно? 

С. Ф.: Да, почти всё, что писали о Ремизове иностранцы. Это заслуга моего товарища по общему делу — Николая Мельникова. Кроме того, есть малодоступные работы авторов выдающихся — как, например, эссе «Бесовское подземелье» историка и филолога Николая Ульянова. Есть малодоступный отзыв Георгия Адамовича из послевоенных «Русских новостей», есть малоизвестные отклики других эмигрантов. Воспоминания Владимира Вейдле даются по «Новому русскому слову», а не «Новому журналу». Здесь сам источник менее известен и мемуары менее «причесаны», нежели в журнальной публикации. В сущности, много нового можно обнаружить в разделах с пародиями, с интервью, в разделе «Ремизов в дневниках и письмах современников», в комментариях. Своеобразным украшением книги стали шаржи на Ремизова, извлеченные из периодики тех лет.

Н. М.: При отборе материалов для сборника мы руководствовались несколькими принципами: содержательность, репрезентативность, новизна. Дополнительный критерий — громкое имя автора. В идеальном случае все эти критерии совпадают. Хотя бывает и так, что текст именитого автора не блещет достоинствами, и, наоборот, статья всеми забытого литератора второго или третьего ряда представляет собой жемчужину литературной критики. Но, если, например, вдумчивый текст какого-нибудь литературного классика, писавшего о Ремизове, уже был неоднократно опубликован, это не могло быть препятствием для его включения в нашу антологию. Таким образом, в рамках избранного жанра новизна того или иного материала — важный, но не единственный критерий отбора.

Да и «новизна» — понятие относительное. Для рядовых любителей изящной словесности почти все тексты, включенные в наш семисотстраничный том, будут новыми: подавляющее большинство извлечено либо из малодоступной для неспециалистов периодики 1910–1950-х годов, либо из малотиражных научных изданий, о существовании которых не подозревают простые смертные. 

Но и для историков литературы (в том числе и для профессиональных ремизоведов) наша книга, безусловно, содержит немало нового, в первую очередь переводы иноязычных критических статей, многие из которых даже не учтены в самых полных на сегодняшний момент библиографических указателях по творчеству Ремизова. Зардевшись от скромности, я все же замечу (как набоковский Гумберт, «тихо, но внушительно»): немаловажное достоинство антологии — включение Ремизова в контекст мировой литературы, знакомство с иноязычной (главным образом — франко- и англоязычной) рецепцией его творчества; наряду с текстами русских литераторов в ней представлены статьи их иностранных собратьев по перу, воспринимавших Ремизова как «наиболее русского из русских писателей» и потому на примере его книг смело судивших и о современной русской литературе, и о пресловутой «mystérieuse âme slave». Какими бы дикими ни казались нам умозаключения иных иностранных зоилов, в своей совокупности они обогащают палитру критических оценок и интерпретаций ремизовских произведений, а заодно и дополняют наше представление о межкультурном и межлитературном взаимодействии первой половины прошлого века. 

— Как мы знаем, Алексей Ремизов был не только словесным художником, но и художником визуальным (особого внимания заслуживает его интерес к каллиграфии и рисованию). Расскажите, пожалуйста, о его графическом наследии: в чем его особенность и насколько оно велико. 

С. Ф.: Тут приходится повторять известный набор тезисов: школа рисования своя (хотя видно хорошее знание изображений в древних рукописных книгах); его рисунки ценили Пабло Пикассо и Юрий Анненков. Сохранилось многое. Ремизов любил создавать рукописные книги (альбомы), и это было хорошее подспорье в трудные годы, когда альбом удавалось продать коллекционерам. Сам Ремизов очень ценил эту сторону писательского творчества. У него есть статьи «Рисунки русских писателей» и «Рисунки Алексея Ремизова». Их он напечатал под псевдонимом «Василий Куковников».

— Ремизов был известным мифотворцем и мистификатором, на протяжении всей жизни сознательно создававшим свой собственный портрет, выдумывавшим множество чудачеств и загадок (вспомним слова Георгия Адамовича: «У Ремизова создалась репутация забавника, затейника — и, кажется, сам он ее охотно поддерживает»). С какими мифами о писателе может столкнуться сегодня неподготовленный читатель? 

С. Ф.: Свое участие в революционном движении, аресте, ссылке сам Ремизов подавал как цепь странных случайностей. Как выяснили исследователи, ссылка была вполне «заслуженной». Другая легенда, созданная Ремизовым, — это образ писателя «гонимого», вечного неудачника и т. д. Но уже современники чувствовали, что многое в этом образе преувеличено. А когда читаешь некоторые страницы автобиографической книги «Подстриженными глазами», не оставляет ощущение, что именно здесь и рождается авторская мифология. В то же время нельзя забывать, что писатель Ремизов без такого рода мифологии не мог бы существовать. 

Н. М.: Главный ремизовский миф, который был создан самим Ремизовым в эмиграции, а затем тщательно поддерживался и его поклонницами вроде Кодрянской или Резниковой (кстати, героинями нашей антологии), — его неприкаянность, непризнанность, недооцененность, недолюбленность собратьями по цеху, критиками, издателями. 

Если подходить критически к ламентациям, рассыпанным и в письмах Ремизова, и в его художественных произведениях; если, следуя принципам историзма, не выдергивать его фигуру из литературного контекста, то приходится признать, что на общем фоне эмигрантской литературной жизни писательская судьба Ремизова выглядит относительно благополучной. По крайней мере, по количеству публикаций и книжных изданий он может дать фору таким грандам русского зарубежья, как Бунин или Мережковский. Да и критика никогда не обходила его вниманием. При жизни Ремизова о нем была написана масса статей не только на русском, но и на всех основных европейских языках. Ну а уж если в писательской среде у Ремизова были недоброжелатели (в том числе Иван Бунин, Георгий Адамович и Владимир Набоков), если добрую треть печатных отзывов о его сочинениях смело можно отнести к разряду разносной критики, то в этом нет ничего экстраординарного: получать тумаки от литературных конкурентов и критиков — такова участь всех писателей, бредущих к вершинам литературного Олимпа. И далеко не все из них при жизни добиваются статуса неприкасаемых гениев.

— Сочинения Алексея Ремизова — причудливая смесь разных жанров, в которой можно найти отголоски христианской и фольклорной традиций и увидеть связь с классиками (Пушкиным, Гоголем, Салтыковом-Щедриным, Достоевским, Лесковым). Расскажите, пожалуйста, подробнее об основах творчества писателя. Что на него повлияло? 

С. Ф.: Если говорить про внелитературное влияние, то стоит указать на очень плохое зрение (часто Ремизов писал «со слуха», потому так важен звук и ритм его прозы). Второе — книжность: с одной стороны, древнерусская (об этом есть монография А. М. Грачевой), с другой — русская классика (в повестях и романах Ремизова заметны «сюжетные ходы» Гоголя и Достоевского, а книга «Огонь вещей» — большое эссе о снах в русской литературе, и здесь мы встретим и Пушкина, и Гоголя, и Лермонтова, и Тургенева, и Достоевского). Кроме того, Ремизов стремился запечатлеть и свои сны, для него они — окошечко в «иные миры», т. е. сны роднили его с русскими символистами. И все эти особенности существуют в единстве. Так, легенды для него (тем более те, которые он не столько пересказывал, сколько пересоздавал) — сны народов.

— А его творчество, в свою очередь, оказало на кого-то влияние? 

Н. М.: Ремизова недаром называли «писателем для писателей». Популярности у массового читателя он не смог добиться ни в России, ни в эмиграции, ни при жизни, ни после смерти. Однако среди литературной элиты Серебряного века он ценился весьма высоко. Наряду с Андреем Белым Ремизова называли основоположником новой русской прозы. Его учениками считали себя такие выдающиеся писатели, как Алексей Толстой, Михаил Пришвин, Евгений Замятин, Борис Пильняк, Вячеслав Шишков, почти все «Серапионовы братья» (за исключением твердокаменного «западника» Льва Лунца). Утверждение в русской литературе 1920-х годов сказа, «орнаментальной прозы» во многом обусловлено влиянием Ремизова. 

С. Ф.: Творчество Ремизова действительно оказало огромное влияние на современников. «Сорочьи сказки» Алексея Толстого вышли из ремизовской «Посолони», многочисленные попытки писать «по-новому» в советской прозе тоже идут с оглядкой на Ремизова (на это обратили внимание столь чуткие критики, как К. В. Мочульский и (в статье «Искусство прозы») Павел Муратов. Еще одно свидетельство появилось на страницах газеты «Последние новости»: там Георгий Адамович опубликовал дневниковые записи советского автора, близкого к «Серапионам», не раскрывая его имени. В них есть эпизод с Ремизовым, которого молодые писатели готовы были поставить исключительно высоко. Это говорит о многом.

— Ремизова называют самым «непереводимым» писателем русского зарубежья. Согласны ли вы с этим? 

Н. М.: Безусловно, да. О «непереводимости» Ремизова, о том, что при переводе теряется все очарование его прозы, писали многие ремизовские современники. И причиной тому — своеобычный ремизовский стиль, основанный, как указывал Дмитрий Мирский, «не на логике письменного языка, а на системе интонаций живой речи». Выкрученный, вывернутый наизнанку синтаксис (с многочисленными эллипсами и анаколуфами, то и дело обрывающими грамматические связи слов во фразе), нарочито архаизированная или просторечная лексика, приперченная ядреными диалектизмами и неологизмами («зель», «плануть», «кипь», «пуг» и т. п.) — все эти стилистические «выверты», от которых бросало в дрожь даже благожелательно настроенных русских критиков вроде Михаила Кузмина, стали настоящим вызовом для иностранных переводчиков. «Для того чтобы отдать ему должное на английском, потребовалась бы новая школа переводчиков, которые смогли бы сохранить его интонации», утверждали в одной из первых англоязычных статей о творчестве Ремизова его пылкие поклонники Гарольд Вильямс и Дмитрий Мирский. Новой переводческой школы, заточенной под Ремизова, разумеется, не появилось, но и на туманном Альбионе, и во Франции, приютившей писателя, и в других европейских странах периодически появлялись энтузиасты-переводчики, которые владели русским достаточно хорошо, чтобы попасть под обаяние ремизовской прозы, и были достаточно амбициозны, чтобы перепереть ее на язык родных осин (ильмов, пиний, платанов, секвой — нужное вставить). Другое дело, что издатели (по натуре отнюдь не благотворители), как правило, не обольщались на счет коммерческих перспектив ремизовских переводов и порой безжалостно гасили энтузиазм переводчиков. 

Показательна история, случившаяся в 1943 году, когда переводчица Беатрис Скотт (судя по всему — билингв: отец ее был англичанин, а мать — русская) предложила лондонскому издательству «Рутлидж» опубликовать том ремизовской прозы. Представитель издательства, известный тогда поэт и литературный критик Герберт Рид, после недолгих переговоров на корню зарубил это проект — на том основании, что предыдущая книга Ремизова (включавшая переводы повестей «Неуемный бубен» и «Пятая язва») стала финансовым провалом, а «у аналогичного издания в настоящее время не было бы лучших шансов». К тому же «произведения Ремизова, по-видимому, относятся к типу почти непереводимых, поскольку перевод не передает тех лингвистических качеств, от которых так сильно зависят достоинства оригинала». 

Проза Ремизова — это, если воспользоваться набоковской формулой, «литература языка, а не идей» (и, добавим от себя, не лихо закрученной сюжетной интриги). А такая проза всегда плохо поддается переводу и имеет слабый спрос у читательской публики. 

— Современники Ремизова были уверены в том, что творчество писателя — для избранных ценителей русской литературы. Однако и сейчас число тех, кто прочел хотя бы что-то из Ремизова, ничтожно мало. Как вы думаете, в чем причина? 

С. Ф.: Ремизова ценят те, кто умеет вслушиваться в прозу. При этом столь причудливая композиция, как у него, часто читателя отталкивает. Но есть у Ремизова крошечные произведения страниц на шесть. Здесь Алексей Михайлович вне конкурса. И начинать вчитываться в писателя лучше с его малой прозы.

— Как вы думаете, остались ли еще на сегодняшний день пробелы в летописи жизни и творчества писателя? 

С. Ф.: Та летопись жизни и творчества, которая находится на сайте, посвященном Ремизову (руководитель проекта Е. Р. Обатнина), на сегодняшний день самая полная. И все-таки Ремизов настолько причудливая фигура в русской литературе, что какая-то неожиданная и важная подробность, ранее неизвестная, не исключена.