© Горький Медиа, 2025
Дарья Матяшова
19 ноября 2026

География с историей

Интервью с Андреем Щербаком, автором книги «Вирусы, вулканы и вода»

Выгодные природные условия помогли одним обществам начать модернизацию раньше других, однако преимущества географического положения не вечны и имеют свойство со временем исчезать. Проблемам такого рода посвящена недавняя книга Андрея Щербака «Вирусы, вулканы и вода» — по просьбе «Горького» о природном детерминизме поговорила с автором Дарья Матяшова.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Андрей Щербак. Вирусы, вулканы и вода: как Природа меняет общество? О естественных причинах модернизации. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026. Содержание. Фрагмент

— «Вирусы, вулканы и вода» концептуально похожи на «Ружья, микробы и сталь» Даймонда. Как и коллега, вы обращаете внимание на неантропогенные факторы модернизации. Частично детерминанты, выделенные у Даймонда, — например, патогенная нагрузка и доступ к калорийной пище — появляются и на страницах вашей монографии. В то же время вы не стремитесь копировать предшественника во всем. В чем главное отличие «Вирусов, вулканов и воды» от «Ружей, микробов и стали»?

— Книга Даймонда — фундаментальный труд, который стал основой для целого направления в теории развития. «Ружья, микробы и сталь» читает и цитирует любой, кто готовит исследования или пишет научно-популярные работы в этой области. Я не исключение: название моей монографии перекликается с Даймондом, а во введении этот автор прямо называется моим вдохновителем.

Даймонд — автор модели, объясняющей причины ускоренной модернизации. Свои аргументы он суммирует с помощью концепции «преимущества раннего старта»: цепочка природных факторов позволила первобытным людям в одних регионах прикладывать меньше усилий, чем в других регионах, для достижения тех же целей — например, одомашнивания животных. Это привело к «эффекту Матвея»: общества, которые за счет попадания в подходящую окружающую среду раньше других перешли к земледелию и скотоводству, получили иммунитет к инфекциям и т. д., быстрее копили ресурсы для дальнейшего развития.

«Вирусы, вулканы и вода» не попытка сбросить Даймонда с пьедестала, это невозможно. Мой вклад в область теории развития скромнее: в моей работе нет стройной схемы, логически объясняющей причины развития. Да, в ней представлена авторская модель, но она скорее вероятностно-объяснительная, чем строго детерминистская. 

Вместо этого я решаю по большей части просветительскую задачу: познакомить широкого читателя с массивом литературы о модернизации через призму дебатов между двумя основными направлениями: «институционалистами» и «географами». Если моя работа помогает хотя бы в первом приближении погрузить в дискуссию о том, что на развитие влияют не только реформы и социальные изменения, но и география в широком смысле этого слова, мне удалось добиться своей цели.

— Обзор дебатов делает монографию ценной, позволяя читать ее с двух точек зрения: и как обобщение современных концепций, и как историю представлений о модернизации и ее детерминантах. Важное место в этой истории занимает междисциплинарность и «маятник» в ее оценках. В XIX — начале XX века открытия в биологии и географии служили опорами для социологических концепций и практик, в том числе расистских. После Второй мировой наступил откат: науки об обществе пытались описывать и анализировать институты и структуры, отказываясь от естественно-научных объяснений поведения. Но с 1990–2000-х методы и выводы из биологии, психологии и пр. снова «вклиниваются» в историческое и социологическое знание. В чем, на ваш взгляд, причина таких циклических колебаний? Какие изменения в социальных науках и общественных исследованиях подталкивают к разработке то институциональных, то географических подходов?

— Причин у таких колебаний, как и у модернизации, несколько. Первая, вероятно, внутринаучная: появилось много доступных данных, которые могут взаимно использоваться представителями социальных и естественных наук. Исследователи часто заглядывают друг к другу, смотрят, что у кого происходит, есть ли нужный массив, сопоставляют их. 

Одновременно из одной дисциплины в другую перетекают методы, в том числе за счет попыток социологов и историков придать своим областям больше строгости, доказательности и прочих черт «твердой» науки. Мой коллега любит говорить: если хочешь посмотреть, что произойдет в политологии, почитай журнал по эпидемиологии. Речь не о темах напрямую, а о том, что многие стандарты доказательств общественные ученые берут из медицинских и эпидемиологических исследований. По крайней мере, несколько лет назад это было очень распространено.

Другая причина, мне кажется, институциональная внутри науки: из-за роста конкуренции в социальных науках многие ученые пытаются сделать имя за счет междисциплинарности. Особенно это видно в экономике. В классической экономике жуткая конкуренция: попасть в журнал «Эконометрика» или в American Economic Review чудовищно сложно. А если залезешь в геологию, географию, биологию, генетику, историю и все это сделаешь в какой-нибудь модели, то пробиться может быть чуть легче, исследование будет интересным и понятным широкой публике, и это может выстрелить. Здесь идет своего рода «внутривидовая конкуренция». К тому же чувство экспансионизма среди экономистов развито лучше, чем у представителей других социальных наук: они вторгаются и в историю, и в биологию и не всегда слушают возражения.

Кроме того, появляются социальные проблемы на стыке социального и биологического, и их нужно разрабатывать. Например, я упоминаю в книге вопрос генетических данных. С одной стороны, в России эти данные теперь максимально засекречены. Ученый не может собрать генетические образцы россиян и передать зарубежным коллегам — с сентября 2026 года это преступление. Обмен данными «туда-сюда» невозможен из-за высокой степени секьюритизации данного вопроса. С другой стороны, многие люди в США могут позволить себе полный анализ генома. Несколько лет назад он был доступен сотне тысяч человек. Возникает вопрос доступности этих данных и их инструментального использования. Представим, что страховая компания получает к ним доступ и в зависимости от тестов и маркеров определяет стоимость страховки или что-то еще. Много таких ситуаций, поэтому вопрос требует научного исследования с разных сторон. Здесь и научный интерес, и профессиональный интерес, и доступность данных, и перетекание теоретических подходов.

А. Н. Щербак. Фото: Европейский университет в Санкт-Петербурге

— Как современной «междисциплинарности 2.0», в рамках которой вы работаете, избежать превращения в институт сегрегации и угнетения? Ведь междисциплинарность XIX–XX веков стала, как вы упоминаете в монографии, субстратом для расизма.

— Это главное опасение, и здесь от повторения ошибок удерживают научная этика и институт репутации — по крайней мере, в западной академии, где можно лишиться позиции, если заходишь за «красные флажки». Это удерживает от развития биологизаторских подходов к модернизации, которые до сих пор пугают исследователей.

Обратная сторона такой осторожности — медленное, с огромными оговорками и опасениями, переплетение социального и биологического в науках об обществе. Это делает вопрос о географических факторах модернизации особенно сложным: если предположить, что социальное поведение зависит от условий жизни людей, не становится ли раса варьирующей переменной?

Впрочем, здесь «страхуют» и сами общественные науки, и достижения «междисциплинарности 2.0». Первые часто рассматривают расу как социальный конструкт — результат включенности в общественные отношения и формирования общественных представлений, а также смыслов, которые предписываются уже созданным институтам. «Междисциплинарность 2.0» же критикует традиционные представления о расе как монолитной группе: одни и те же генетические признаки могут сильно варьироваться внутри расы, не говоря уже о последствиях миграции и т. д. 

— В «Вирусах, вулканах и воде» прослеживается влияние не только Даймонда, но и Вельцеля. Вы цитируете его модель «лестницы развития», используете теорию «прохладной воды», пусть и отмечая ограничения. Но более известные работы Вельцеля — «Поле ценностей» с Инглхартом и «Восход свободы», получивший премию имени Стейна Роккана, — не совсем про географию. В них больше говорится о ценностях — главным образом о свободе, которую Вельцель видит универсальной движущей силой демократии и развития. Как ему удается совмещать идеи о влиянии ценностей на институты и о предопределенности этих институтов природными факторами? И пытаетесь ли вы тоже следовать этому пути?

— Да, но с оговорками. Даймонда и Вельцеля связывает вопрос «почему Запад?». Даймонд говорит о преимуществе раннего старта, но не объясняет, почему в раннее Новое время в Западной и Северо-Западной Европе начались именно те процессы, которые так или иначе привели к старту модернизации, к зарождению капитализма и пр.

Вельцель подводит к идее триумфа свободы и демократии через идею, что у Запада есть уникальная географическая ниша. Он пытается показать это на уровне данных — не рассуждать, как Монтескье или тот же Даймонд, а формализовать, создав строгий индекс с параметрами. Дальше сопоставляет этот индекс «прохладной воды» с показателями ценностей — в том числе его любимых эмансипативных, — и все сходится. Получается модель, что именно в тех условиях, где нет ограничений для доступа к самым базовым ресурсам, сложнее навязать какие-то социальные ограничения.

Он предупреждает, что в какой-то момент условия прохладной воды в современном мире уже теряют свой вес, потому что мир изменился инфраструктурно. Но до какого-то момента, по большому счету, такая логическая цепь событий воспроизводилась. Доступ к базовым ресурсам оказывает влияние на тип семьи, демографию, отношение к детям, к людям, желание вкладываться в человеческий капитал: детей меньше, но они качественнее, образованнее, — и дальше это все запускает цепь культурных, социальных, экономических трансформаций, которые приводят к установлению свободы.

Вот примерно такая логика, она у него довольно-таки стройная. Я тоже в принципе воспроизвожу эту логику, но не подразумеваю строгого детерминизма. Ниша не приговаривает, но и не обязывает.

Киргизская кочевая семья, 1911. Фото: Сергей Прокудин-Горский

— Да, примеров того, что ниша не приговор, но и не гарантия, можно найти много. Скажем, в монографии упоминается, что самый низкий показатель индекса «прохладной воды» у Кыргызстана — страны, которая долго сохраняла традиции кочевой демократии, хотя условия в теории должны были подталкивать ее к авторитарным институтам. Другой пример — сама Россия: «второе издание» крепостничества затронуло в XVI–XVII вв. ее европейскую часть, где индекс «прохладной воды» средний, но не критически низкий. Наконец, в странах с высоким индексом случались ограничения свободы женщин, которая считается плодом благоприятных природных условий. Причем ставились эти ограничения в эпоху модернизации — как в Великобритании XIX века или в Ирландии 1930–1960-х. Такие отклонения от стимулов среды можно объяснить через какие-то универсальные принципы? Или они объясняются уникальными факторами либо исторической случайностью?

— Какие-то аспекты географической ниши не могут определить любое событие в любой стране. Мы можем предположить на уровне географии в широком смысле вероятность чего-либо — демократии, уровня рождаемости, количества потребляемых калорий. Но вероятность чего-либо не значит, что условие обязательно проявится. Речь скорее о вероятности, чем о стопроцентном детерминизме.

Приведу пример на индивидах. Допустим, у одного человека вероятность стать алкоголиком 20%, а у другого 40%. Это не значит, что второй станет алкоголиком в 18 лет, как только дотронется до бутылки. У него это может проявиться в 20, 30, 40 или 50 лет, а может и не проявиться. Разница в индексе «прохладной воды» между странами также не означает, что любой период истории этой страны будет ею объясняться. 

Модернизация в Северо-Западной Европе отчасти объясняется индексом «прохладной воды». Но индекс не будет палочкой-выручалочкой, которая объяснит любые события в истории любой страны. Он дает дополнительный аргумент при анализе кросс-региональных особенностей, а не объясняет всю историю, экономику и политическую систему. Индекс может помочь с выявлением причин, почему демократия в Великобритании может быть стабильнее, богаче и популярнее, чем в Кыргызстане, но уточнять предпосылки отдельных революций или авторитарных откатов придется другими способами. То, что у Вельцеля находится взаимосвязь между доступом к прохладной воде и показателями развития, не делает его инструмент универсальным.

Кроме того, в социальных науках редко бывает стопроцентная сопряженность. Если вы объясняете часть вариации, это уже хорошо. Флуктуации и откаты на протяжении 10, 20, 50 лет с точки зрения истории Нового времени могут быть некритичны. Это не означает, что если условие зародилось, оно всегда будет двигать вас в нужном направлении. 

— О том, что природные условия не могут двигать к успеху постоянно, вы упоминаете, приводя в пример Ближний Восток и Грецию. Первый стал колыбелью цивилизации, вторая — очагом развития философии и демократии. Сейчас Ближний Восток — регион постоянных конфликтов, Греция — одна из беднейших стран ЕС. Что влияет на срок действия преимущества? На то, будет ли какой-то фактор преимуществом вообще?

— Ближний Восток был чрезвычайно плодородным регионом, где зародились первые зерновые государства. Но отчасти, скорее всего, из-за деятельности человека многие места пришли в запустение: неправильное использование сельхозземель привело к засолению, падению урожайности, местами заболачиванию. То есть преимущество исчерпалось — как ресурс, как вода в колодце.

С Пелопоннесом немного другая история: колыбелью европейской культуры его сделали не только климатические условия, но и гавани и тот факт, что торговля в Античности была сосредоточена в Средиземном море. Потом центр развития сместился на северо-запад, в Северо-Западную Европу, затем в Новый Свет и Индийский океан. Сначала это могли быть Маскаренские острова, Карибское море, потом Северная Америка. Сейчас развитие ассоциируется с умеренными широтами — по климату и, наверное, по умеренности во всем. В этом случае преимущество не исчерпывалось как таковое, а «дрейфовало» под влиянием множества факторов — от климата до потребностей рынка.

Преимущества могут «включаться» под влиянием этих факторов. Часто это касается природных ресурсов, которые становятся очень важными, когда появляются новые технологии, находящие применение этому ресурсу, или совершаются географические открытия. Пример — гора Потоси в Боливии, источник чуть ли не половины мирового серебра в течение долгого времени. Благодаря ей сформировалась система мировой торговли, включавшая Новый Свет, Китай, Европу, Африку и страны Азии помимо Китая. Аргентина в конце XIX — начале XX вв. входила в топ-10 экономик мира благодаря экспорту мяса. Стада быков на ее пастбищах можно было выращивать и ранее, но в XIX веке появились промышленные холодильники, которые превращали быков в замороженные туши и позволяли развозить по всему свету. Нефтяные страны — пример ресурса, который в определенный период актуализируется и становится критически важным. Это меняет географию. Наша страна с конца 1960–1970-х стала крупнейшим производителем по ряду позиций. Это одно направление: ресурсы, которые поднимают страну в экономическом развитии. Сейчас есть спекуляции, что страны близ экватора могут стать очень богатыми, если в пустынях поставить солнечные панели и 365 дней в году производить электричество на экспорт. 

Теодор де Бри. Добыча серебра в Потоси. 1596

Другой фактор «включения» преимущества — формирование новых торговых путей. Страны рядом с ними получают много возможностей для заработка и для развития. Торговые пути — это не только физические маршруты грузоперевозок к морям или железным дорогам, но и нефтепроводы, газопроводы. Сейчас мы видим китайскую инициативу «Один пояс — один путь», которая гипотетически дает возможности для заработка и развития тем, через кого будут пролегать маршруты. 

Но в зависимости от ситуации в глобальной торговле выгоды от местоположения меняются. Сейчас на наших глазах Ормузский пролив, который был золотой жилой в мировой торговле нефтепродуктами, резко теряет значение. Сложно предсказать, восстановит ли он его, а если потеряет — что именно его заменит.

Пример «преимущества через изменения» — страны на географической периферии, которые получали дополнительное преимущество, когда наступало время экспансии. У британского историка с российскими корнями Доминика Ливена есть книга «Российская империя и ее враги». Перед тем как писать про становление Российской империи, он пишет про Габсбургскую, Османскую и Британскую империи. Наблюдение: Британия и Россия находились на периферии Европы: Британия — на далеком острове, Россия — на далеком востоке. Когда началась колониальная экспансия, обе сильно выиграли, потому что шли от центра на другие периферии. Находясь в центре Европы, ты думаешь о соседях и зажат. Находясь на окраине, ты пользуешься периферией, чтобы быстрее добраться до новых земель. Мы видим Португальскую, Испанскую, Британскую империи. Те, кто на краю, быстрее добираются до новых земель. Российская империя тоже. Пространство помогло. Сейчас мир в целом поделен, такой экспансии, наверное, не будет. Но логика была такая. География и ее интерпретация меняются.

— В разговоре о смене этапов развития и роли преимуществ следует упомянуть так называемый кризис XVII века — глобальный период политико-экономической нестабильности в разных регионах планеты. Общества, которые смогли пережить этот кризис, разными путями все-таки пришли к стабилизации. Но все это имело разные сроки годности. Например, Китай после Золотого века императора Канси сполз в стагнацию, к началу XIX столетия стал жертвой опиумных войн и большую часть столетия пребывал в состоянии восстаний и внешнего гнета. Европа в конце XVIII века «взорвалась» Великой французской революцией, но после нее и наполеоновских войн выработала новые модели управления — в том числе новые модели колонизации. Какие факторы способствовали восстановлению обществ после кризисов и помогали идти дальше к модернизации? Что создавало «запас прочности»?

— Для начала скажу, что недавно познакомился с довольно критической литературой по поводу кризиса XVII века. Есть мнение, что в рассуждениях Голдстоуна об этом периоде есть натяжка. Он пытается свести воедино множество кризисов, рассматривая схожие причины и ответы на вызовы, но сложно сказать, насколько это было кризисом вообще и насколько это было кризисом за пределами Европы.

Что помогло развиваться дальше? Разные авторы дают разные ответы. Кто-то укажет на Англию и скажет: Славная революция, триумф англосаксов, который приводит к капитализму, промышленной революции, всемирной экспансии и появлению современного мира. Классические институционалисты считают это главным событием мировой истории. Все показатели Англии того времени, важные для анализа, — демография, лактоза, прохладная вода — можно увидеть у меня в первой главе. Ее сосед по этим показателям в XVII веке — Голландия, на тот период признанно развитая страна. Петр I всем голландским восхищался.

О причинах рывка Северо-Западной Европы и, в частности, Великобритании вперед есть множество литературы — Дэвид Стан, Померанц, их критики, те, кто их дополнял. Сам Померанц в книге «Великое расхождение» заостряет вопрос о причинах рывка. Дело в том, что если посмотреть на самые развитые части Англии и самые развитые части Китая в плане демографии, калорий, торговли, протопромышленности и пр. до XVIII–XIX вв., то разницы почти не будет. Но в Англии, в отличие от Китая, имелись большие запасы угля, которые было легко добывать и ввозить в города. Уголь стал дополнительным источником энергии, который толкнул экономический маховик вперед. Вторым фактором стала колонизация Нового Света. Она создала «призрачные акры», куда можно было выкидывать население и откуда стало возможным брать ресурсы для будущего промышленного роста. Не надо было резервировать эти ресурсы у себя, отнимать их от сельского хозяйства и создавать экологические и социальные проблемы. Ресурсы Нового Света плюс дешевый уголь под боком запустили промышленную революцию. Здесь опять сработала география — ископаемые, удаленность «призрачных земель», их климат для выращивания зерна, сахара и хлопка.

Китай, как пишет Померанц, страдал от малоземелья и пошел по дорожке повышения использования труда: каждый клочок эффективно обрабатывался, из него вытаскивалось огромное количество доходов и калорий. Но население удвоилось, и все вошли в тупик мальтузианской ловушки. Это объяснение, где географии довольно много. 

Есть работы, которые пытаются объяснить подъемы других стран Европы через природные факторы — например, через ввоз картофеля. Авторы таких работ опираются на демографические показатели, поскольку в мальтузианских обществах альтернативным показателем дохода является плотность населения. Там, где «land suitability for potato» — наличие у земли подходящих качеств для выращивания картофеля, — мы видим и большую плотность населения, то есть более высокий доход. Другие авторы добавляют к ней толерантность к лактозе: картошечка с молочком — уже наелся. Соответственно, можно больше рожать детей, а это фактор роста дохода, дальше это хорошо для урбанизации. Так преимущества, которые существовали до Колумбова обмена, и преимущества от Колумбова обмена построили заморскую торговлю: атлантическую, торговлю с Китаем и т. д.

Сбор картофеля в Ирландии, около 1900. Фото: National Library of Ireland

— До «Вирусов, вулканов и воды» вы выпустили другую работу о модернизации — доклад с анализом экономики Римской империи. В нем вы отмечаете, что Римская империя, сопоставимая по уровню урбанизации, качеству питания и другим индикаторам развития с Европой раннего Нового времени, местами даже превосходившая ее, не пошла в сторону индустриализации. Триггером «замедления» вы называете Антонинову чуму, системным ограничением — инфляцию. Но далее ингибиторами развития становятся институты: с одной стороны, имперская централизация и роль армии в политике, с другой — незаинтересованность высших классов в развитии техники. Получается, институты могут не просто преградить путь к модернизации, а снизить шанс на нее?

— В Древнем Риме жил примерно миллион человек. Там не было общественного транспорта и электричества. Эти люди довольно долго жили в одном из самых процветающих городов мира. Если посмотреть на понятные показатели — уровень образования, урбанизации, торговли, экономического развития, доходов, — они были очень высокими. После падения Римской империи только Англия с Голландией достигли этого уровня примерно в XVII веке. Некоторые показатели были достигнуты в XIX веке. Если посмотреть по таблице Мэдисона доход на душу населения, Российская империя примерно достигла такого дохода в 1913 году.

Парадоксально, что Древняя Римская империя была очень процветающим государством. Ею восторгались и в Средние века, и в раннее Новое время. Это был образец для подражания — не только из-за великих умов и культурного наследия, но и потому, что это было передовое процветающее государство. Сейчас мы определяем государство так: нам нравится или не нравится, богатое оно или бедное. Богатое почему-то нравится больше. Древняя Римская империя была очень богатым государством.

Нельзя не порассуждать, почему все пошло не так. Почему Древняя Римская империя не двинулась дальше, будучи как будто в шаге, в двух шагах от перехода в другое качество? Тут можно многое упомянуть. Неясно, в какой совокупности, в какой констелляции эти факторы превратились в неустранимые препятствия. То, что вы упомянули, все перечисляется. Империи не повезло с правителями: не обязательно должны быть только просвещенные императоры, но там пошла череда странных личностей, которые больше думали о власти, а не о развитии.

Также пишут про стагнацию науки и техники в Древнем Риме. Но не нужно считать империю технически неразвитым обществом, по некоторым аспектам римляне были вполне продвинутыми. Строительство, архитектура, инженерные сооружения были на высоком уровне. Но техника, с которой мы связываем раннее Новое время, — появление точных приборов, — похоже, была развита не очень.

Остаются факторы, которые еще следует просчитать и обнаружить. Тут легко уйти в спекуляции. Например, Древний Рим — рабовладельческое общество. Но рабов было не очень много, не половина населения, а принудительный труд подталкивал и европейскую модернизацию тоже. Я не пытался объяснить несостоявшуюся модернизацию природными факторами, но можно порассуждать и о них: например, о малярии, о традиционной энергетике и доступе к углю, которым, несмотря на производство металла, пользовались не так активно. Насколько были истощены ресурсы Римской империи? Хватило бы ресурсов Италии, чтобы отапливать Рим на миллион человек? На эти вопросы еще предстоит ответить.

— В естественных науках сейчас развивается эволюционная биология, которая объясняет причины возникновения новых видов через генетику, эмбриологию и палеонтологию. К этому добавляется эпигенетика — влияние факторов среды через поколение. Возможно ли, по вашему мнению, выработать подобные концепции и парадигмы в социальных науках? Сформулировать общую теорию модернизации, которая объединит институциональные и неинституциональные объяснения в четкую причинно-следственную схему?

— Такими большими теориями грешат как раз немцы. Вельцель по большому счету что-то такое попытался сделать. Маркс создал теорию, которая попыталась объяснить все и вся на планете Земля. В ней было намешано из экономики, социологии, есть геологические термины вроде формаций. Она хотела объяснить все. Немецкая наука этим грешит: там любят создавать большие теории, которые универсально объясняют многое.

Мне кажется, такая теория модернизации, которая пыталась бы объяснить много всего на всех уровнях, — задача едва ли посильная, и неясно, нужная ли. А вот попытки рассказывать о том, как происходит развитие, на базе понятных, измеряемых, легко понимаемых эмпирических примеров и факторов, вполне возможны. Их, например, предпринимает социальный психолог Эвер ван дер Фрирт, который через связь вариаций климата и богатства объясняет многие ценностные и культурные отличия. Это не теория всего, а теория среднего уровня. Мне кажется, такие теории и концепции будут рождаться, если у них будет эмпирическая база. Это полезно и интересно. 

Большие теории, которые совмещают и то и другое, кажутся мне слишком сложными. Из них будет много исключений и еще больше критики. Мы, фигурально выражаясь, опять упремся в вопрос, почему в Кыргызстане демократия, если у него низкий индекс «прохладной воды».

О судьбе больших теорий говорит история инглхартовской эволюционной теории модернизации, или обновленной теории модернизации. В конце прошлого века она выстрелила: главной ее фишкой была универсальность. Но сейчас, мягко говоря, не менее популярна теория множественной модернизации: к модернизации есть несколько путей, ни о какой универсальности речи не идет.

Материалы нашего сайта не предназначены для лиц моложе 18 лет

Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие

Подтверждаю, мне есть 18 лет

© Горький Медиа, 2026 Все права защищены. Частичная перепечатка материалов сайта разрешена при наличии активной ссылки на оригинальную публикацию, полная — только с письменного разрешения редакции.