Молоко всему голова

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Андрей Щербак. Вирусы, вулканы и вода: как Природа меняет общество? О естественных причинах модернизации. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026. Содержание

Поиск объяснений масштабных сдвигов 

Как объяснить эти масштабные сдвиги в европейских обществах?

Бесспорно, в какой-то мере эти изменения являются результатом различных политических решений, равно как и итогом случайных исторических обстоятельств. Однако я намеренно опущу эти объяснения и сконцентрируюсь на иных аргументах. Я считаю, что судьбоносные демографические сдвиги во многом являются продуктом внешних по отношению к элитам обстоятельств. Действия политических, экономических, культурных и интеллектуальных элит, конечно, важны, но едва ли они формировали демографические тренды. 

Я склонен объяснять демографические отличия европейских обществ структурными факторами, к которым в первую очередь отношу совокупность географических, климатических и экологических особенностей. Социальная структура, социальные отношения, в том числе демографические процессы в обществах, несут на себе отпечаток адаптации этих обществ к географическим, климатическим и экологическим нишам. Эти ниши могут оказаться как более удачными, так и менее удачными для развития. Человеческие популяции адаптируются к любым климатическим условиям, но далеко не все условия показывают примеры развитых сообществ, с городами, государственными образованиями, прогрессом в области технологий и искусств. Самые первые государства были созданы в довольно жарких климатических зонах: Месопотамия, Египет, Китай, Индия, Италия, Греция, Центральная Америка, однако с XVI века центр развития переместился в более умеренные широты — Западная Европа и Северная Америка. Возможно, это отчасти связано с экологическими проблемами вследствие экстенсивного земледелия. Многие центры ранних цивилизаций выглядят как пустынные местности сейчас. 

Как климат и география могут оказывать влияние на социальные структуры? Я выделяю несколько факторов, связанных с сельским хозяйством. Подавляющее большинство населения в доиндустриальных обществах были экономически и политически связаны с сельским хозяйством. Общественные отношения, которые возникали, несли в себе существенный отпечаток местных особенностей аграрной экономики. 

Во-первых, это специализация сельского хозяйства. От климата и географии будут зависеть тип почв, их плодородие и урожайность, богатство флоры и фауны. Вместе с географической «случайностью» — разнообразием флоры и фауны — это будет влиять на выбор возделываемых культур. В свою очередь, эти культуры будут сильно влиять на характер социальных отношений в сельском хозяйстве. Приведем несколько примеров. Рис — самый калорийный злак из расчета калорий с квадратного гектара, он главный «кандидат» среди сельскохозяйственных культур на повышение плотности населения. Выращивание риса требует нескольких специфических условий: коллективного труда (как минимум при высадке рассады), ирригационных и гидротехнических работ для обеспечения полива, сильной политической центральной власти для организации этих работ и для защиты ирригационных сооружений от разрушения в результате набегов. С социально-политической точки зрения общество, специализирующееся на выращивании риса, будет характеризоваться склонностью к коллективизму и деспотизму. Другой пример — сахарный тростник. Если почвы и климат благоприятствуют возделыванию сахарного тростника, то крайне вероятно появление экстенсивного товарного земледелия, основанного на принудительном труде. Другими словами, возделывание сахарного тростника способствует появлению плантаций, рабовладения, крайнего неравенства во всех сферах жизни. Выращивание пшеницы, напротив, не требует создания множества ирригационных сооружений и может проходить как в форме крупных товарных хозяйств, так и в форме индивидуальных семейных ферм. Эта культура в гораздо большей степени способствует распространению индивидуализма и личной автономии. Европейским обществам повезло с отсутствием «коллективистских» культур и преобладанием «индивидуалистических». 

Появление и продолжительный успех восточных деспотий, хозяйственная система которых основывалась на принудительном труде, с экономической точки зрения объясняются присущей им крайне высокой урожайностью: 1 к 10. Такая отдача оправдывала содержание бюрократии, армии и ирригационные работы. Древние античные общества имели меньшую отдачу — 1 к 4, но все равно достаточную, чтобы рабовладение было оправдано с экономической точки зрения. Отметим, что в таких системах урожайность во многом зависит от разлива рек, а не от производительности работника, что не требовало от последнего особой креативности и производительности. Однако в Западной Европе отдача была еще меньше — 1 к 2, что делало принудительный рабский труд экономически непривлекательным; с другой стороны, ведение сельского хозяйства в таких условиях требовало от крестьян изрядной доли изобретательности. Неудивительно, что мы наблюдаем немало важных изобретений в сельском хозяйстве в Средние века. 

Во-вторых, это характер земледелия с точки зрения доступа к воде. Условно говоря, можно выделить два основных типа — ирригационное и орошаемое/дождевое. Принципиальное различие между ними не только физическое — отсутствие или наличие ирригационных каналов и гидротехнических сооружений, которые обеспечивают доступ крестьян к воде, но и во многом социальное. Свободный доступ к воде является важным экзистенциальным началом индивидуальной автономии. Независимость крестьянина от поставок воды, санкционируемых центральной властью, есть важная основа его личной и политической независимости. 

Немецкий социолог Вельцель показывает в своих недавних работах, насколько важен может быть для социального, экономического, политического и культурного развития обществ доступ к водным ресурсам. Он разработал индекс «прохладной воды» (Cool water index), который сводит вместе три компонента: а) относительно низкую среднегодовую температуру; б) продолжительные всесезонные осадки; в) наличие водных путей, доступных для постоянной навигации. Индекс варьируется от 0 (наименьшая водная автономия) до 1 (максимальная водная автономия). Чем выше индекс, тем выше водная автономия обществ. Самые высокие показатели этого индекса в Европе наблюдаются в основном у обществ Северо-Западной Европы: Бельгия (0,87), Нидерланды (0,86), Люксембург (0,86), Великобритания (0,85), Дания (0,85), Словения (0,85), Ирландия (0,84), Германия (0,83), Франция (0,82), Венгрия (0,81) [Welzel 2013]. На юге Европы с доступом к воде сложнее: Италия (0,64), Испания (0,56), Греция (0,56), Португалия (0,48). Вельцель утверждает, что именно водная автономия (Cool water condition) есть необходимое условие для модернизации: именно она ассоциируется с базовой автономией личности и общества, на которой потом могут произрасти иные автономии. Более подробно о геоклиматической теории Вельцеля будет рассказано в главе 3. Кроме того, уникальный баланс земледелия и животноводства, похоже, имел позитивный эффект на демографические процессы. Европейцы могли потреблять молоко и молочные продукты, получив тем самым преимущество в питании. Доступность молочных продуктов могла способствовать снижению детской смертности и последующему снижению рождаемости. Ряд исследований показывает, что биологический стандарт жизни, измеряемый через средний рост человека, был выше там, где был высокий уровень потребления молочных продуктов. Этот тренд наиболее явен именно в Северо-Западной Европе, которая во многом и стала родиной капитализма, протестантизма и перехода к инклюзивным институтам. Все эти географические условия находят отражение в определенных демографических процессах, которые далее повлияли на успешность модернизации в Европе. 

В-третьих, это относительно более стабильная урожайность. Естественные колебания урожайности от года к году в Западной Европе были менее резкими, чем, например, в России. В дальнейшем экологические преимущества были усилены социально-политическими мерами: аграрными инновациями, внедрением новых культур, расширением торговли продовольствием, в том числе за счет улучшения транспортной инфраструктуры. Этому заметно помогло становление сильных государств на основе прочных институтов и рынков, которые смогли создать системы помощи бедным. В результате к завершению раннего Нового времени голод как массовое явление стал отходить из Европы. Улучшение в питании стало одной из предпосылок модернизации в Европе. 

В-четвертых, это распространенность инфекционных заболеваний, которые были одной из основных причин смертности в доиндустриальную эпоху. Ряд исследований показывает, что патогенная нагрузка несет свой отпечаток на общественные отношения. Все досовременные общества страдали от регулярных эпидемий смертельных болезней — чумы, оспы, кори, позднее и холеры; причем эпидемиям часто предшествовали годы неурожаев, недоедания и голода. Ослабленные организмы не могли уже сопротивляться вирусам, что и было причиной массовых смертей. Высокий исторический уровень инфекционных заболеваний связан с укоренением в обществе установок на коллективизм и враждебное отношение к «другим»: все чужаки подсознательно воспринимаются как источник заразы, а единственным способом борьбы с эпидемией является тот или иной вариант карантина, то есть ограничения прав и свобод во имя общего блага и спасения. Самые высокие показатели инфекционной нагрузки наблюдаются в жарких, тропических странах. Иными словами, к «обычным» эпидемиям типа чумы и оспы в этих странах добавлялись еще и тропические болезни. По сравнению с другими регионами Западная Европа имеет относительно благоприятную эпидемиологическую историю. 

Еще одна отличительная черта европейских обществ — крайне высокий по мировым меркам уровень толерантности к лактозе, то есть способности усваивать молоко после младенчества. Переносимость молока — это генетическая особенность человека, исследователи заявляют, что она сильно варьирует по различным популяциям. Если в общемировом масштабе примерно только треть населения может усваивать молоко, то в Европе такой показатель — не менее двух третей. В отдельных странах — всех скандинавских, Англии, Ирландии, Голландии, Бельгии, Северной Германии — этот показатель равен почти 100%. Основное объяснение такой европейской «аномалии» — эволюционная мутация, связанная с дефицитом солнечного света в Северо-Западной Европе и вызванным ею недостатком витамина D. Способность усваивать молоко и получить из него необходимый кальций (витамин D) явилась ответом местных популяций на этот вызов. Процесс подобной эволюции занял несколько тысяч лет. Молоко — важный источник белка, витаминов, минералов; можно трактовать его как бесспорное преимущество в питании европейских обществ. Учитывая, что исторической нормой во всех обществах являлось недоедание, рацион питания был скудным, однообразным, с явным преобладанием углеводов в ущерб белкам и жирам (в основном злаковые), наличие молока и молочных продуктов стоит признать важным фактором для понимания демографических процессов. Отметим, что удивительным образом частота переносимости лактозы коррелирует с практически всеми показателями модернизации по европейским странам: ВВП на душу населения, плотность населения, детская смертность, рождаемость. Кроме того, «молочные» общества (то есть с самой высокой долей переносимости) либо ранее всех отменили крепостное право, либо никогда его не имели (Скандинавия, Нидерланды, Англия). С этой точки зрения адаптация европейских обществ к географическим условиям выразилась и в генетической адаптации, которая в свою очередь имела определенные социальные эффекты. 

Помимо прямого преимущества — способности получать необходимый белок, употребляя молоко и молочные продукты, — европейские общества получили ряд косвенных преимуществ. Например, европейское сельское хозяйство отличалось гораздо большей сбалансированностью земледелия и животноводства. Европейцы держали больше крупного скот как ради производства молока, так и ради навоза для удобрений. Содержание крупного скота требует сохранения больших площадей под пастбища, луга, лес. Это была одна из причин, почему европейцы сумели сохранить больше лесов (например, по сравнению с Китаем), не вырубив их под пашни. Наличие лесных резервов оказалось крайне важным фактором ранней индустриализации. Резкое увеличение выпуска промышленной продукции требует резкого роста потребления энергии. Переход от традиционного источника топлива — дров и древесного угля — на каменный уголь занимает довольно много времени; сначала ему предшествует резкий рост потребления дерева (древесный уголь). При отсутствии лесных резервов индустриализация сталкивается с естественным энергетическим ограничением. Иными словами, именно способность усваивать лактозу косвенным образом приближала приход промышленного капитализма. 

Можно отметить, что ареалом проживания европейцев оказалась крайне удачная экологическая ниша. Адаптация европейских обществ к проживанию в их географических и климатических условиях не особо поощряла установление долгосрочных деспотий (например, через ирригационное земледелие и рисоводство, плантаторские хозяйства), укоренение коллективистских ценностей (относительно невысокая историческая патогенная нагрузка). В то же время особенности адаптации к данной экологической нише выражались в появлении преимущества в питании (высокая толерантность к лактазе), относительно свободном доступе к водным ресурсам, который не приводил к резкому повышению роли государства в обеспечении функционирования сельского хозяйства (как в Китае). 

В итоге получается довольно эффективная и уникальная система сельского хозяйства, которая имеет следующие последствия для социального развития европейских обществ. Во-первых, такая система оказалась высокопродуктивной и способствовала росту плотности населения и росту городского населения. Учитывая, что рост городского населения во многом зависит от способности сельского хозяйства прокормить горожан, стоит признать, что это важное преимущество. Надо особо отметить, что европейская модель оказалась довольно устойчивой. Она обеспечивала устойчивый рост городского населения, при этом после раннего Нового времени угроза голода ушла из Западной Европы. Тренд на урбанизацию уже не сменялся трендом на деурбанизацию. Проблема аграрного перенаселения решалась как за счет перетока населения в города, так и за счет миграции в колонии, в том числе в Новый Свет. Итоговая модель представлена на рис. 3, где суммируются географические причины, демографические процессы и их последствия. 

Хочу сразу отметить, что речь не идет о географическом детерминизме как таковом. Предложенные мной объяснения не отменяют, а скорее дополняют те концепции, которые связаны с расколами элит, появлением новых идей или даже случайных факторов. Мой аргумент будет заключаться в том, что совместный эффект географии и социальных факторов может обладать гораздо большей объяснительной силой, чем просто эти факторы по отдельности. Кроме того, такой эффект проявился не сразу. В мои задачи не входит определять, что могло стать «спусковым крючком» для ускорения развития; на мой взгляд, это отдельная тема для большого исследования. 

В следующей части я обращусь к модельному примеру сравнения траектории развития Англии и Испании. Я попытаюсь по-новому взглянуть на причины изначального институционального выбора в этих странах, опираясь на описанные выше структурные факторы.