Фашизм над Сантьяго

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Впервые мы встретились с Димой Бавильским в Барселоне. Тогда мы оба открыли для себя Роберто Боланьо, который жил и писал в каталонской столице. Был конец марта, утро, ветрено, и я пошел на встречу в легкой куртке. Мы увиделись возле венецианских башен-кампанил и отправились в музей Хуана Миро. Я предполагал, что мы с головой окунемся в сюрреализм, но почти все время мы проговорили об архитектуре. Точнее — говорил Дима. Я вспоминаю, как он повел меня по музею, тихо и настойчиво рассказывая, когда и кем он был построен, как и зачем перестроен, извергая энциклопедическое количество информации, задевающей Миро лишь по касательной. 

После этой внезапной экскурсии мы пошли в китайский ресторанчик, где за 8 или 10 евро можно было взять шведский стол. Отобедав, долго кружили по кварталу. Личная встреча после продолжительного виртуального общения может оказаться весьма коварной, но я вспоминаю, как легко нам было говорить друг с другом в динамичных декорациях города, ошпаренного весной. Дима произнес, что людям из России лучше встречаться где-нибудь в Европе, ведь «в России мы все очень скованные, будто нас снимает скрытая камера». То, что тогда было метафорой, стало реальностью. 

Я рассказал Диме, что в Центре современной культуры в Барселоне идет загадочная выставка, посвященная некому Боланьо. Я ходил по залам, в которых все аннотации были на испанском, и понял лишь то, что это очень значимый для города писатель, который жил здесь в конце прошлого века. Я рассматривал его фотографии, и мне определенно нравился этот человек в очках, его сосредоточенный взгляд. Было что-то сюрреалистичное в том, что при первом знакомстве тексты писателя, который позже станет одним из моих любимых, представляли для меня полную тарабарщину. Я вспоминаю, как рассказал об этом Диме, он оживился и объявил, что пойдет завтра же на эту выставку. Через несколько дней он прислал сообщение, что скачал три книги Боланьо, одну прочитал, а об экспозиции написал в своем ЖЖ. Я был поражен его сверхзвуковой скоростью воспринимать все новое. Диме очень понравилась проза чилийца, он сравнивал его с Зебальдом и написал о нем несколько скрупулезных критических статей. 

Сборник рассказов «Ковбойские могилы» был издан уже после смерти Боланьо, и это самая автобиографическая из его книг, не переведенная, к сожалению, на русский. Забавно, что половину из них я прочел на языках, которые знаю хуже того, который принято называть родным (есть в этом что-то символическое, учитывая то, как я с ним познакомился). Боланьо, всегда существующий между реальностью и вымыслом, документом и воображением, неожиданно для себя в этих рассказах много вспоминает и даже настаивает на своем желании вспоминать. Вот и я в тексте о нем настойчиво вспоминаю Диму, встреча с которым в весенней Барселоне причудливым образом отражается для меня в текстах чилийца, зачастую работающих как зеркала.       

В «Ковбойских могилах» Боланьо вспоминает детство, переезд с семьей из Чили в Мексику и то, как он бросил университет в Мексике, чтобы уехать обратно в Чили строить социализм вместе с Альенде. 

«Что ты хочешь вместо этого делать? — спросил мой отец. Революцию, ответил я. Какую революцию? — спросил мой отец. Конечно же, американскую революцию, ответил я. Какую американскую революцию? — спросил он. Ради всего святого, сказала моя мать, которая до этого молчала. Тогда я сказал, что собираюсь в Чили. Чилийскую революцию? — спросил мой отец. Я кивнул. Но ты же мексиканец, сказал мой отец. Нет, я чилиец, но дело не в этом, мы, латиноамериканцы, должны ехать в Чили, чтобы поддержать революцию».   

Многие страницы посвящены милитаристскому путчу и установлению ультраправого режима Пиночета. Артуро Беланьо, альтер эго писателя, описывает 11 сентября 1973 года, как если бы находился тогда в разных местах. Кажется, это не просто использование любимого приема, при помощи которого художественная реальность произрастает из фактов, снов и галлюцинаций. Путч кардинально изменил судьбу чилийца (он оказался в тюрьме, бежал, а затем навсегда эмигрировал в Барселону), и ему чуть ли не терапевтически важно найти для этого дня разные декорации. В одном из воспоминаний его будит художник, у которого он жил: «Милитаристы совершили путч, сказал он, все кончено». 

В рассказе «Мессершмитт» Боланьо описывает тюрьму, в которой содержатся политзаключенные (в реальной жизни из нее ему помог бежать охранник, учившийся с писателем в одной школе), которые видят через окно, как пилот рисует в небе над Чили фашистские стихи, используя самолет как перо. Этот зловещий персонаж появляется под именем Карлоса Видера в «Далекой звезде», где он работает в ВВС Чили, пишет в полетах изящные тексты, а будучи сторонником Пиночета, помогает режиму уничтожать инакомыслящих — мрачная рифма с отечеством, где милитаристская поэзия и доносы стали популярным жанром. 

Далеко не все рассказы сборника укладываются в общую сюжетную линию, данную скорее в ощущениях-припоминаниях. Например, львиная доля «Путешествия», описывающего путь Артуро на корабле в Чили, отдана незавершенному фантастическому рассказу Боланьо, который тот зачитывает в каюте своему приятелю. Инопланетяне, похожие на муравьев, высадились в США в округе Джефферсон, и Никсон после разнообразных экстренных заседаний и раздумий, что делать с этим соседством, решил поступить так, как американские президенты из числа консерваторов частенько поступают, когда не знают, что делать: начал их бомбить. А в шедевральной психоделической «Комедии ужаса из Франции» мы знакомимся с подпольной организацией сюрреалистов, основанной Бретоном, члены которой живут среди нечистот под французской столицей и, опекаемые таинственными благодетелями, ведут подрывную революционную деятельность. У рассказа нет финала, и читатель остается с ощущением, что его вырвали из дикого чарующего сна. 

Проза Боланьо, граничащая между явью и кошмаром, висцеральностью и фантазией, кажется то предельно ясной, то полной тумана, она разбегается многочисленными тропками, создающими вселенную его текста. Но неизменным остается голос рассказчика, за которым невозможно не следовать, даже если он оставляет тебя в парижской канализации с боевым отрядом сюрреалистов. «Ковбойские могилы», как и другие книги Боланьо, напитаны литературой и стихами. Свои пристрастия он не скрывает — его герой читает исключительно Никанора Парру, а о Рильке говорит, что тот не написал ни одной стоящей строчки. 

Но сколь бы визионерской проза Боланьо ни казалась, она всегда сопряжена с политическим и социальным материалом, обращена к этическим вопросам, связанным с диктатурой, патриархатом, неоколониализмом и прочими консервативными монстрами. Будучи писателем-эстетом, он презирал интеллектуалов («Чилийский ноктюрн»), предпочитавших заниматься искусством и не замечать, как во время режима Пиночета в грязных подвалах убивали людей. Его opus magnum «2666» — страшнейшее доказательство смертоносности патриархата. В центре «Ковбойских могил», не ставших результатом законченного труда и похожих скорее на наброски, находится один из самых мрачных дней в истории Чили, не только положивший начало чудовищной диктатуре, но и до сих пор раскалывающий чилийское общество на тех, кто считает Пиночета злодеем (преимущественно левые), и его сторонников (нынешний президент Хосе Антонио Каст). 

Я вспоминаю, как мы с Димой часто разговаривали о литературе, которой он был одержим. Кажется, он хотел прочитать буквально все, что не является массовым. В этом он был похож на Боланьо, буквально поглощавшим тексты и однажды простоявшим в холле кинотеатра весь сеанс с книгой, забыв о кино. Дима обожал сложное искусство и готов был обсуждать его часами, но также в наших разговорах он не избегал тем, которые казались Боланьо в конечном итоге самыми важными. Я вспоминаю, как в Барселоне, гуляя по готическом кварталу, мы говорили о том, что происходит в стране, и разговоры эти были мрачнее барселонских горгулий. Столь же мрачной и предстает порой проза Боланьо, убеждающая в том, что от грязной действительности скрыться невозможно и что только о ней и следует писать.