Екатерина и Шульман

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Шульман Екатериной Михайловной либо касается деятельности иностранного агента Шульман Екатерины Михайловны.

Как прекрасна бескорыстная беседа! Никому ни от кого ничего не нужно, и каждый говорит, когда и что захочет. 

Леонид Липавский. Исследование ужаса

Доподлинно неизвестно, кто первым додумался запретить писать и рисовать в книгах, но этот некто явно был убежденным противником и чтения самого по себе, и вообще всякого образования. Для удобства назовем его Инженером — по аналогии с сущностью из повести Клайва Баркера «Сердце узника ада»[1] . 

Инженер, вероятно, давно умер, однако и после смерти продолжает находить себе многочисленных сообщников в лице школьных учителей и некоторых особенно дотошных библиотекарей, внимательно изучающих каждую страницу возвращенной книги. В особенно мрачных случаях таких коллаборантов воспитывают с младых ногтей, сколачивая из школьников пионерскую «звездочку» и назначая в ней «книголюба»: активиста, следящего за тем, чтобы в учебниках не было «помарок», загнутых страниц и хлебных крошек. Если что-нибудь из этого находится, он с удовольствием бежит докладывать, выслуживается. Из таких «книголюбов» редко вырастают любители книг, зато регулярно — люди, говорящие, что они любят книги и считают их великой ценностью, с которой надо обращаться самым бережным образом. В идеале — не читать, а сразу ставить на полку к корешкам подходящего цвета. 

Почему-то Инженеру и его коллаборантам не приходит в голову, что, если бы книги не хотели, чтобы в них писали, у них бы, наверное, не было полей. В своем квазирелигиозном фанатизме они на всю жизнь отбивают у начинающего читателя любовь к бескорыстной беседе с книгой, к оставлению пометок, которые кто-нибудь увидит лишь по счастливой случайности. Если, конечно, оставил их не Пушкин, к чьим заметкам на полях «Опытов в стихах и прозе» я вновь и вновь возвращаюсь, чтобы с неизменным наслаждением прочитать: «вяло», «слабо», «черт знает что такое», «дурно», «дурно», «дурно», «какая дрянь», «дурно, вяло». И конечно же, следующий комментарий к строкам «Твой друг тебе навек отныне / С рукою сердце отдает»: «Батюшков женится на Гнедиче!» Пометки эти Пушкин, понятно, оставлял не с расчетом на то, что кто-нибудь прочитает и восхитится проницательностью его замечаний, а для того, чтобы самому не допускать обнаруженных им промахов, — так и шахматисты, записывая либо разбирая партии, прописывают в нотации: «?», «?!», а то и «??».

Или вспоминается билингвальный Новый Завет из хранилища Иностранки (ВГБИЛ), с которым работал, судя по всему, некий германский студиозус, занявшийся сверкой греческого оригинала и его перевода. Поля первых страниц этого раннепечатного издания черны от бесчисленных заметок — видно, с каким энтузиазмом неизвестный книгочей взялся за труд. Но постепенно поля светлеют, а затем и вовсе становятся девственно чистыми. Последняя маргиналия в этом томе — рисунок, по-видимому, автопортрет, поразительно напоминающий одну из «Авиньонских девиц». Пусть мы никогда не узнаем имени этого читателя, но зато вот его полная интеллектуальная биография — биография человека, искавшего великих знаний и нашедшего полубезумие, а вместе с ним — бессмертие.   

Лично я совершенно не умею оставлять маргиналии и завидую всем, кто владеет этим искусством. Самая исписанная книга из моей библиотеки, судя по всему, — «Интерпретации фашизма» Ренцо де Феличе. Когда я умру и прижимистый муж внучки отнесет мою библиотеку на ближайшую помойку, какой-нибудь старичок или, напротив, студентик, наподобие того библеиста, возьмет эту книгу с чарующим заглавием, полистает ее и решит, что прежний владелец был наискучнейшим человеком из когда-либо живших, раз оставил на полях такие вот содержательные пометки: «1925», «Арендт», «соц. моб-сть», «искл.» и так далее. Тоска смертная и даже с контекстом понятная только тому, кто ее развел. 

Не от этой ли творческой несостоятельности так люблю я натыкаться на чужие опыты вторжения в печатный текст? От этой. Скажем, очень полюбился мне взятый однажды в библиотеке экземпляр «Лета Господня» Ивана Шмелева — издание еще безбожных советских времен периода их окончания. Тогда прочитать этот роман толком не получилось, поскольку пришлось постоянно отвлекаться на размышления об одном из предыдущих читателей, который с известной одержимостью неофита, движимого искренней, но суеверной верой, заменил в каждом встреченном в тексте слове «бог» и его производных строчную «б» на прописную «Б» — даже там, где это совсем не нужно. Например: «Гонители мучили святых, образины Богов-идолов нацеплять велели». Воображение тут же рисует готового персонажа для дидактического романа: предрасположенный к угрюмому онанизму бородач, начитавшийся брошюр общества «Память», постиг, как ему мнится, суть жизни человека в этом мире. С годами остепенился, от погромщиков ушел к царебожникам, но и там не удовлетворил всех исканий своего духа, а потому сделался язычником и собрал вокруг себя небольшую, но верную паству юных неонацистов. В итоге сел за растление, и следы его затерялись где-то в Сибири. Скорее всего, тот шмелевский читатель был совершенно милым человеком, но злое воображение так устроено, что по отдельным приметам рождает всяких чудовищ.

За это я и люблю всякие маргиналии, обнаруженные в самых случайных книгах. Люблю настолько, что готов ради них идти на преступления, — допустим, кражу. Вот прямо сейчас лежит передо мной такая книга, без спросу вынесенная из одного общественного места, где я взял ее с полки от скуки и безделья, любимых игрушек дьявола. При других обстоятельствах мне бы в голову не пришло взять в руки книгу Екатерины Шульман «Возвращение государства». Не потому что она плохая, а просто потому, что принципиально не читаю книг, на обложках которых изображен Левиафан, и вообще стараюсь держаться подальше от всего, как-то связанного с образом именно этого ветхозаветного чудища. Для этой же книги не составило труда сделать исключение, ведь она оказалась испещрена карандашными пометками невероятно вовлеченной читательницы (судя по формам глаголов), взявшейся за «Возвращение государства» в мае 2024 года (если верить соответствующей рукописной пометке на форзаце).

На первых же страницах можно обратить внимание, что читательница, которую далее буду для удобства называть Екатериной, обильно подчеркивает строки, показавшиеся ей наиболее важными. Из-за этого обилия и подчеркивания едва ли не каждого тезиса выделение текста быстро перестает работать. Тогда Екатерина обращается к дополнительным записям на полях — начинается это уже со второй страницы основного текста: «Мышление по аналогии вообще один из основных механизмов обучения, позволяющий двигаться от известного к неизвестному». Это справедливое наблюдение сопровождено не менее справедливой маргиналией: «!». Она же сопровождает следующее замечание: «„Черный лебедь“ становится значимым фактором трансформации только тогда, когда условия для этого созрели. Если их нет, то любой „черный лебедь“ покажется простой вороной».

Первую развернутую маргиналию встречаем в приведенном Шульман перечне долгов, которые Россия с 1996 по 2013 год списала различным странам: Анголе, Танзании, Бенину, Мали, Гвинее-Бисау, Мадагаскару, Чаду, Сьерра-Леоне и так далее. «В сентябре 2000 года Россией прощены $9,53 млрд из $11,03 млрд вьетнамского долга. Выплата оставшейся суммы отсрочена на 2016–2022 годы», — пишет Шульман. «Выплатили? Как раз под [нрзб] получилось бы», — пишет Екатерина. Вопрос резонный, и, надо сказать, я никогда не задумывался о том, выплатил ли Вьетнам долг перед Россией. Пришлось погуглить и узнать: нет, не выплатил, но зато обязался закупать российское оружие и дать российским же компаниям доступ к нефтеперерабатывающим объектам. 

«В 2007 году было списано $11,1 млрд Афганистану». — «Огромные деньги»; «В апреле 2013 года Россия простила Киргизии $500 млн: $188,9 млн списали сразу, вторая задолженность в размере $300 млн будет списываться равными долями в течение десяти лет». — «К чему такая щедрость?» К сожалению, ответ на этот вопрос Екатерина не получит и, видимо, придет от этого в раздражение, поскольку всего через страницу начнет пререкаться с Шульман. «В тот момент, когда Дмитрий Анатольевич Медведев стал председателем правительства Российской Федерации, стало понятно, что он и есть будущий преемник». — «Как легко написано! Почему это „стало понятно“? Что за преемничество? Почему так легко все с этим примирились?» А ведь действительно, почему? Как будто и правда само собой вышло. Просто в один день вся страна, включая руководство, проснулась и начала рассказывать друг другу анекдот про лысого Ленина, волосатого Сталина, лысого Хрущева, волосатого Брежнева, лысого Андропова, волосатого Черненко, лысого Горбачева, волосатого Ельцина, лысого Путина, волосатого Медведева, лысого Путина, волосатого Медведева. Но все-таки у политологов, кажется, должен быть ответ на этот вопрос, на то они и ученые. 

«Впоследствии, уже в 2010-х годах, это [увеличение числа автомобилей в личном пользовании] вызвало многочисленные и непопулярные реформы в крупных городах, прежде всего в Москве и Петербурге — и постепенно городская повестка парковок и пробок стала повесткой политической». — «Отсюда [велосипедист Илья] Варламов и [пешеход Максим] Кац». Возможно, и отсюда, но, кажется, все-таки не отсюда. «В 2000 году средняя ожидаемая продолжительность жизни мужчин [в России] была 59 лет (уровень Зимбабве — Того). В 2012 году уже 64,56 (уровень Кении — Эфиопии)» — «Сегодня около 68 лет; Путин недавно обещал поднять до 73». (Заметим: уровень Эритреи — Сенегала и КНДР — Гватемалы соответственно.) 

Далее: «Наиболее значимым элементом этих реформ [2004 года] была отмена прямых выборов губернаторов. Связано это было, согласно официальному обоснованию, с необходимостью поставить преграду на пути террористической активности путем укрепления властной вертикали». — «Как удобно». С этим поспорить трудно. «С регионами в это время происходил еще один интересный процесс, известный под названием „укрупнение“, в результате которого из 89 регионов, существовавших в начале описываемого периода, к концу его осталось 83. Происходило это путем поглощения более крупными регионами так называемых матрешечных субъектов, то есть являющихся их частью — в основном автономных округов». — «Об этом я не знала». А я знал и помню, как расстраивался, когда в новостях сообщали о том, что регионов в России становится все меньше и меньше. Смысла этого процесса я не понимал тогда, не понимаю и сейчас. 

А вот любопытное «укрупнение» уже от Шульман: «Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что вся Россия — это 15 городов и их городские агломерации. Это Москва, Санкт-Петербург, Новосибирск, Екатеринбург, Нижний Новгород, Казань, Самара, Челябинск, Омск, Ростов-на-Дону, Уфа, Красноярск, Пермь, Волгоград и Воронеж». «Ну спасибо», — пишет Екатерина, видимо, как и я, родившаяся не в России. «В том же году окончательно отменена графа „Против всех“, которая давала возможный выход для протестных настроений, тогда же отменена и минимальная явка на выборах» — «!» !! «Закон [„О политических партиях“] запретил создание партий по признакам профессиональной, расовой, национальной и религиозной принадлежности». — «Мда». «А уже 1 декабря [2001 года] от этого союза [„Единства“, „Отечества“ и „Всей России“] родилась партия „Единая Россия“, которой было суждено стать партией власти, доминирующей партией в России на все последующие годы». — «Мда». «Это [передача голосов не прошедших в парламент партий — прошедшим] позволяет тем, кто уже находится в парламенте, получать дополнительные места, так сказать, чужими руками: партиям по ту сторону барьера достаются голоса, поданные за непрошедших, причем максимальным бенефициаром такой схемы становится самая крупная партия». — «Интересно знать какая». Здесь мне гуглить не надо: судя по опросам общественного мнения, «Единая Россия». 

«Одновременно, начиная с 2001 года, шел процесс переподчинения региональных силовых структур и региональных управлений внутренних дел от губернаторов президенту», — напоминает Шульман. «Чтобы у губернаторов не было личных армий», — проницательно добавляет Екатерина. «Корни этого явления уходят в период после Великой Отечественной войны, в тот его этап, когда шла борьба с маршалом Жуковым и его окружением — именно чтобы не допустить появления армии как отдельного политического субъекта». — «На днях с поста министра обороны сняли Шойгу; пошли новые разговоры о том, кто в стране власть, а кто — нет». Не могу не напомнить, что в действительности «единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ». «В течение 2000-х годов формируется положение вещей, когда в советском мире бесплатных квартир и фактически бесплатных жилищно-коммунальных услуг остаются жить одни чиновники». — «Как будто у них денег на это нет». «Но ядром чиновничьего класса становится именно вооруженная силовая бюрократия»[2] . — «Как-то грустно даже». И так далее и тому подобное.

Хоть далеко не во всем я согласен с Екатериной, меня не может не восхищать то упрямство, с которым она ведет бескорыстную беседу с Шульман, чтобы сломаться, как тот германский книгочей, лишь на сто семьдесят второй странице из двухсот семи: «Пожалуй, это не то, что я готова читать». Но через двадцать с лишним страниц Екатерина все же возвращается к Шульман. «Большая часть смертности от социально предотвращаемых причин связана со злоупотреблением алкоголем». — «А что сейчас, нам лучше не знать».

А что сейчас, нам лучше не знать.

Сам бы лучше не сказал. 

Будьте бдительны.