«Адин толька да Леф Давыдавич»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Михаил Башкиров. Озарения молнии. Правдивая история шамана Александра Габышева, который хотел, но не смог изгнать демона из Кремля. Содержание. Рецензия

Евгений: Это одна из самых любимых наших книг. Ее нам предложил фонд Straightforward, и мы сразу за нее ухватились. Лично мне в ней важно, что это не только и не столько политическое высказывание, сколько очень личная история погружения в глубинную хтонь. И изначальная обреченность путешествия шамана Габышева, которую осознают и сами путешественники, конечно, завораживает своим «гибельным восторгом», как пел Высоцкий.

Буквально только что на Берлинской книжной ярмарке наконец лично познакомились с автором, до этого все делали по переписке. Провели там презентацию, и это было дико интересно, потому что Миша очень глубоко в теме, очень ею заинтересован и очень здорово рассказывает. После того как его послушаешь, книга становится еще интереснее: у него знаний и материалов значительно больше, чем поместилось в «Озарениях молнии». Есть еще фильм, который они сняли с женой, — «Шаманская сказка».

Лена: Мне бы хотелось, чтобы эта книга продавалась в России. Потому что в той среде, где мы сейчас живем, интереса к этой истории меньше. Хотя «Озарения молнии», по-моему, стала первой нашей книгой, о которой написали примерно все. Мне кажется, она пробила пузырь, в котором мы оказались.

Ее я прочитала в бомбоубежище буквально за день, когда у нас началась война с Ираном. Я просто не могла оторваться. Мне очень понравилось, как она написана: это такой легкий язык, когда ты просто садишься в лодку и плывешь по течению. Очень рада, что книга появилась, что мы познакомились с Башкировым. Он нам крайне симпатичен, и у нас будет возможность сделать что-то еще совместно.

«В те дни писатель и политик Эдуард Лимонов писал: „Шаман Габышев имеет духовное родство с Распутиным, вы заметили, что он — явление того же поля ягода. Мистическое явление. Значит, народная душа до того дошла, что пускает такие ростки. Сто лет не было у нас Распутиных, но вот появляются“. Скептик и пессимист, правда, вполне мог бы сказать, что душа народа не столько мистическая, сколько детская, с непобедимой верой в русский авось и чудо. Но мало кто сомневался, что, если бы Габышева не остановили, он бы добрался до Москвы».

Михаил Калужский. Легенда о Карагай. Роман в 40 некрологах

Евгений: Миша Калужский — наш давний, очень близкий друг. Первая его прозаическая книга, которую мы выпустили, называлась «Несколько историй». Когда она вышла, я был уверен, что, помимо того что она очень хорошая, она выстрелит так же, как в результате выстрелил «Фокус» Марии Степановой. Мы должны были выпустить ее чуть раньше, но выпустили немного позже. Они, безусловно, разные, но в принципе говорят примерно об одном и том же — хотя очень разным языком, через разные сюжеты.

После того как мы ее выпустили, Миша сказал, что начинает работать над новой повестью, которая будет состоять из некрологов. Я сказал: «Ну окей, работай, что я могу сделать? Никто это не будет читать, но давай». Прошло время, он прислал рукопись. Рукопись была прекрасной, и мы еще довольно долго с ней работали. И не только мы: он, например, обращался к Леше Мунипову за важными советами, касающимися музыки, музыковедения и так далее.

Мне книга ужасно понравилась. Я абсолютно не был уверен, что у нее будет большая аудитория, но она была настолько классная, что ее нельзя было не издать. И каково же было наше удивление, когда она выстрелила. О ней очень много говорят и пишут, ее покупают. Это один из хитов нашего стенда на Берлинской ярмарке. Ее просто смели за полтора дня — все, что мы привезли. Это ужасно приятно, потому что книга действительно необычная и актуальная. 

Миша показал в этой книге просто выдающийся талант в работе с разными стилями. И главное, это не просто стилевая игра: это интересно, нагружено смыслом. Мы еще играли с обложкой. Первые варианты были почти точной копией «ЖЗЛ», но мы решили, что это уж как-то слишком. Мы вообще изначально хотели нигде не указывать, что все это придумано, представить книгу как нон-фикшн. Но оказалось, что текст работает и без такой игры.

Лена: Кто-то писал, что Калужский изобрел новый жанр. Не знаю, имеет ли этот жанр продолжение, возможно ли его потом повторить. Мне кажется, любая другая книга в такой же форме уже будет повтором и вряд ли останется такой же оригинальной.

Она увлекательная. Но, с другой стороны, эту увлекательность же надо как-то почувствовать. Когда ты слышишь, что книга состоит из сорока некрологов, вряд ли сразу ожидаешь эффекта. Думаю, не последнюю роль сыграло и то, что о ней стали много рассказывать. Кто-то первый ее прочел, как это часто бывает, и запустил цепную реакцию. Люди услышали, что ее надо прочитать. На ярмарке даже подходили и говорили: «А вот у вас, я слышал, есть книжка „Сорок писем“». То есть они даже не запомнили название, но помнили, что им советовали эту книгу. 

«Отработав музыкальный материал советской Центральной Азии, с середины 1960‑х Арнаутов начал осваивать — по сути дела, колонизировать — музыку коренных народов Сибири. „Северная симфония“ (1965) продолжила практику культурного присвоения. Показательно, что при всем интересе к т. н. народному творчеству, Арнаутов никогда не привлекал к исполнению своей музыки аутентичных музыкантов, предпочитая работать с „профессиональными“ оркестрами. Фольклор служил для него лишь сырьем, которое перерабатывалось в русле традиции европейского академического мейнстрима. В хоровом произведении Арнаутова „Степные легенды“ (1966) кочевая культура представлена набором ориенталистских клише. Музыкальный язык произведения полностью игнорирует сложную космологию и философию номадических культур, сводя их богатое наследие к набору живописных „экзотических“ вокальных эффектов».

Элен Бессет. Двадцать минут тишины. Перевод с французского Алексея Воинова. Рецензия

Евгений: Когда переводчик Алексей Воинов прислал нам этот текст, я, естественно, вообще не знал, кто такая Элен Бессет, ее раньше на русский язык не переводили. Воинов сказал: «Жень, посмотри, вот такой текст». И я, Лена не даст соврать, просто носился в диком восторге. Я люблю такие тексты и надеюсь, что мы еще будем издавать другие тексты Бессет.

Лена: Конечно, очень просто читать простые тексты. Но в преодолении, мне кажется, есть особая прелесть. Это как когда ты видишь красивый природный пейзаж: тебе не надо думать о том, что он красивый. А когда ты видишь, не знаю, какую-нибудь пустыню, нужно вдуматься в эту красоту.

Мне кажется, с текстами вроде «Двадцати минут тишины» точно так же: над ними надо поработать, как-то пропустить их через себя, даже поцарапавшись. И тогда открывается красота. Но читатель не всегда хочет совершать такое усилие. Например, издавая «Стансы в медитации» Гертруды Стайн, мы думали, что прогремим на весь литературный мир, потому что это первый перевод, на русском текст раньше не публиковался. 

Евгений: Да, мы были уверены, что с Гертрудой Стайн прямо взлетим и станем главным интеллектуальным издательством. Но нет: у нас как лежал ящик экземпляров, так и остался. Оказалось, что для читателей она не значит того, что значит для нас. Это было удивительно. Хотя это абсолютно завораживающие тексты. 

«Если женщины в своих спальнях никак не могут уснуть, дома на краю тротуаров давно погрузились в сон, прикрыв веки-ставни. Их сон безмятежен. Они не заметят тени, метнувшейся мимо в три часа пополуночи. 

Он потерял голову, поскольку убил отца.

Причина весомая.

Мальчишка пятнадцати лет может свихнуться и из‑за менее значимых происшествий.

Для этого вовсе не требуется быть убийцей. Он, может быть,

потрясен смертью отца.

Вполне логичное потрясение.

Любовь тут роли не играет, он его не любил.

Но то, что человек этот валяется теперь бездыханный на полу в спальне, — доподлинное открытие».

Николай Хандзинский. Покойнишный вой по Ленине

Евгений: Когда мы начинали, у нас вышли две книги: «Город Эн» Леонида Добычина и «Полет герр Думкопфа» Дойвбера Левина, забытого обэриута. «Полет…» — его первая книжка, родившаяся из рассказа, который они с Хармсом написали для «Ежа». Изначально мы думали, что и дальше будем заниматься в основном ранним советским модернизмом, хотя такого понятия на самом деле не существует. Не знаю, согласится со мной Лена или нет, но сейчас я хочу делать серьезное гуманитарное издательство, которое ориентируется не на стили, сюжеты или каких-то определенных авторов, а на художественную ценность самого текста.

«Покойнишный вой по Ленине» — труд, который фольклорист Николай Хандзинский написал больше ста лет назад. В 1925 году он поехал в Иркутск и заказал плакальщицам плач по Ленину, записал его, нотировал и написал книжку об этом плаче, о традиции плача и так далее. В 1937 году его расстреляли, наверное, в том числе и за то, что девушки у него упоминают Троцкого.

С тех пор книжка никогда не выходила. Мы ее случайно нашли. Сначала купились на название, потом я ее прочитал, и оказалось, что это такая сорокинщина, только невыдуманная. Мы заказали предисловие Лете Югай, главной специалистке по плачам. Она знала про этот плач, но никогда с ним не работала — и исследовала его специально для нас. А послесловие написал Сергей Мохов — про осмысление смерти в молодой советской республике.

Ой ишо Владимир та да всё Ильич толька,
Ой да на каво жа ты да распрагневалса,
Ой да на каво жа ты да рассердилса-та.
Ой ишо хто у нас будит заведавать,
Ой ишо хто у нас да испалнять будит,
Ой испалнять будит дила тижолыя.
Ой испалнять у нас типерь адин будит,
Ой што адин будит да испалнять у нас,
Ой што адин толька да Леф Давыдавич.
Ой што, вить, скружитца иво галоушка,
Ой што вить броситца да он в пичалюшку,
Ой он ф пичалюшку, в бальшу заботушку.
Ой уш куда иму типерь и кинутца,
Ой то ли в ту старану, то ли в другу старану.

Джон Лури. История костей. Книга воспоминаний. Перевод с английского Максима Колопотина. Фрагмент. Рецензия

Евгений: Одна из самых любимых книг нашего издательства. Я фанат Лури уже много лет. Его группа The Lounge Lizards — один из моих самых любимых музыкальных коллективов. И все люди, которые у него переиграли, а потом ушли и занялись своим творчеством, — мои любимые музыканты.

Когда группа прекратила существование, Лури создал проект The Legendary Marvin Pontiac. Когда у него вышел новый альбом, я написал Лури, и он неожиданно мне ответил. Это было совершенно сумасшедше. Я сделал с ним интервью — как оказалось, одно из двух, посвященных пластинке. Второе взяла какая-то нью-йоркская газета. То есть рядом с нами живет гений, у него выходит новый альбом, а вы этого не замечаете. Для меня это до сих пор непонятно.

Потом выяснилось, что он написал мемуары, и мы, конечно, загорелись идеей, что надо их издать. Год мы переписывались с правообладателями. Они не хотели иметь ничего общего с Россией, а мы доказывали, что мы не российское издательство. В результате книга вышла. Перевел ее Максим Колопотин — переводчик, который сделал, например, «Жизнь» Кита Ричардса, изданную в Corpus.

И это, конечно, абсолютное счастье. Потому что Лури — красивый талантливый актер, саксофонист, денди и, как он сам себя называет, самый сексуальный мужчина Нью-Йорка — оказался злобным, едким чуваком, ненавидящим всех. При этом видно, что он писал книгу сам, что ему не помогали никакие журналисты. Она написана так же, как сделана его музыка: очень ярко, задорно и довольно неряшливо. Он бросает в одном месте, начинает в другом. Это абсолютный сумбур, но при этом выстроенный. И там, конечно, Нью-Йорк 1980-х: Мартин Скорсезе, Джим Джармуш, Том Уэйтс, Дэвид Бирн — все наши любимые люди.

«Мы играем симпатичную вещицу, которую я написал специально для фильма, и эта женщина начинает что‑то под нее петь, выкрикивать, импровизировать.

Полу Остеру кажется, что это супер.

Почему, если не считать Дрю, я единственный человек на съемках, который понимает, что такое пропускать нельзя? Потому что, когда будет нужно перезаписывать звук, ей придется вставлять каждый выкрик ровно там, где она его выкрикивает сейчас. Но из этого ничего не получится. Кусок будет выглядеть искусственно и по ощущениям будет выбиваться из остального фильма.

Я отвожу Пола в сторону и пытаюсь ему это объяснить. Но он и правда не врубается. Хотя, чтобы это понять, особого ума не надо. Мне еще говорили, что этот парень гений. А вот ведь — оказывается, не гений».

Анна Горвиц. Мы были здесь

Лена: Как и каждому издателю, нам очень страшно пропустить какую-то рукопись. К нам на почту ежедневно падает огромное количество текстов. Мы стараемся читать все, но, как правило, почти все не проходят нашу оценку. И вот однажды нам принесли книжку в рукописи. Наш друг принес ее в таком самосборном самиздате, положил и сказал: «Пожалуйста, прочтите. Это написала моя дочь». Но, поскольку она не лежала в почте, она выпала из поля зрения, и мы про нее совершенно забыли.

Она долго у нас лежала, пока он не сказал, что ему нужно забрать рукопись, поэтому, пожалуйста, прочтите ее. Нам стало неловко. Женя взял ее с собой на работу и звонит мне с полпути: «Лен, это что-то просто невероятное, я не могу от этого оторваться». Он ее дочитывает, я тоже начинаю читать и понимаю, что просто не могу оторваться. Со мной такое случается редко. Когда пришли гости, мне хотелось, чтобы они скорее ушли, потому что мне нужно было пойти и дочитать эту книгу.

Евгений: Анна Горвиц — художница, она много лет живет во Франции, в Париже. Это ее первая художественная книга. Такой янг-эдалт, очень условно подростковая книга. Это книга про переживание и проживание войны. Войны как таковой там нет, и не указано, какая это война, — просто война. Это книга про подростковое проживание травмы, про память, дружбу и любовь, про смерть. И книга, которая в конце дарует надежду.

Не знаю, стал бы я читать книгу, если бы мне про нее вот так рассказали. Но она совершенно невероятно написана, очень круто придумана. Там очень крутой сюжет: на каждой странице какой-то новый поворот, которого ты не ожидаешь. Она как сериал — от нее невозможно оторваться. Это яркий дебют. Мы вообще не собирались и не собираемся издавать книги для детей и подростков: мы не умеем с ними работать, сами их не читаем и не очень понимаем, что это такое. Но когда тебе в руки попадает настолько яркая история, от нее невозможно отказаться.

«К вечеру мы выходим из подвала. Мы с Троллем идем к морю. Он гоняет чаек. Убегает куда-то далеко по берегу. Я разбрасываю исписанные камни. Сейчас отлив, и я лезу на утес. И уже оттуда слышу гул снаряда и как мама зовет меня по имени. Я оборачиваюсь и вижу, как взрывается наш дом. И я бегу к ним.

Все это я рассказываю спящему Алиному отцу. И, уходя, оставляю рядом книгу про Париж. На открытом развороте Монмартр с высоты моего полета. Я кладу на него брошенный Алей камень. Тот самый. Из-за которого я вспомнила почти все. На перепачканном кровью камне моей рукой написано: Я ХОЧУ ЖИТЬ.

Я укрываю спящее чудовище мягким пледом».