Жил наблюдателем

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Кевин Бирмингем. Самая опасная книга. Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Александры Глебовской. Фрагмент. Содержание

«Он никогда не был бунтарем, жил наблюдателем, принимал мир как есть». Так Сэмюэл Беккет в беседе с Эмилем Чораном описал жизненные установки своего учителя Джеймса Джойса. Беккет терпеть не мог фальши ни в искусстве, ни в жизни, так что, если румынский энтузиаст вселенской печали ничего не переврал, сказанному можно верить. 

Гарвардский историк литературы Кевин Бирмингем придерживается немного другого мнения, впрочем, не опровергающего беккетовское замечание. В «Самой опасной книге» он предлагает взглянуть на творчество Джойса не глазами кабинетного литературоведа, силящегося найти в «Улиссе» хоть одну аллюзию, которую проглядели предшественники, но глазами современников европейского модернизма, чтобы понять, как увесистый том, вроде бы не предназначенный для широкого читателя, совершил по-настоящему массовую революцию. Проще говоря, Бирмингем стремится объяснить, как сложноустроенный роман Джойса стал одной из немногих книг, про которые можно без всяких натяжек сказать, что они «изменили мир» — не только культурно, но социально и политически.

Предприятие это в самом деле непростое. В наши дни, наверное, только самый лицемерный ханжа способен изобразить, будто его шокирует «Навсикая», этот маленький шедевр внутри большого, или, например, описание формы струй, испускаемых Стивеном Дедалом и Леопольдом Блумом, или запавшая известно что Мертвого моря. В начале XX века фашиствующие молодчики, еще не знавшие, что они фашиствующие молодчики, угрожали книготорговцам, продававшим Джойса, погромами — сегодня «Дублинцев», «Улисса» и «Портрет художника в юности» можно купить в любом мало-мальски приличном магазине. При жизни Джойса его обвиняли в бесчисленных богохульствах и порнографии — теперь в дублинском соборе Святой Марии можно послушать концерт церковного хора мальчиков в честь Блумсдэя. Сейчас «Улисс» в массовом сознании — просто очень толстая и, как говорят, невероятно сложная книга, прочитать которую в состоянии лишь самые интеллектуально развитые граждане. «Тогда» — для одних самое безнравственное и мерзкое сочинение из когда-либо написанных, для других — самая желанная вещь, за которую можно отдать целое состояние, пока ее не пустили под цензорскую гильотину. А для издателей «Улисса» эта книга — почти апостольский подвиг, принудивший их нанимать лучших адвокатов, чтобы избежать участи Генри Визетелли — английского публикатора Эмиля Золя, отправленного в тюрьму и ставшего банкротом. То, почему мы так спокойно (а порой и с удовольствием) читаем и перечитываем наследие Джойса, — заслуга прежде всего Джойса и осуществленной им революции. 

Но революции никогда не совершаются одиночками. Собственно, книга Бирмингема почти целиком и отчасти полностью посвящена этому нехитрому, но вечно забываемому тезису. Как опытный преподаватель (в том же Гарварде служит с 2009 года), он хорошо чувствует аудиторию, к которой обращается, и избавляет читателя, купившего очередную книгу о Джойсе, от тягомотины про то, что он, потенциальный читатель, и так прекрасно знает — вроде мучительного обучения в иезуитской школе, заставившего юного Джеймса отвернуться от христианской веры, а затем в Тринити-колледже, только укрепившего его иконокластические настроения.    

Бирмингем лишь пунктирно оставляет самые значимые моменты джойсовской биографии, оказавшие прямое влияние на плоть «Улисса»: смерть матери и младшего брата; разлука с отцом и, как теперь принято выражаться, сепарация от него; сердобольный еврей Альфред Хантер, по доброте душевной провожающий до дома пьяного и побитого юношу и, сам того не ведая, вписывающий свое имя в историю мировой литературы; отнюдь не платоническая и немного неловкая встреча с Норой Барнакл, случившаяся 16 июня 1904 года; нищета и убожество эмигрантской жизни в многоголосом Триесте, а затем в дадаистском Цюрихе, где чужаков особо не ждали, и, наконец, ужас неизбежной утраты зрения, сопровождающийся хирургическим хоррором со скальпелем, режущим глаза без общего наркоза. 

Не умаляя биографическо-индивидуалистской составляющей всех без исключения вещей Джойса, Бирмингем акцентирует внимание на тех, кому мы, помимо автора «Улисса», обязаны тому, что этот роман появился на свет. Первейший из них — Эзра Паунд, одержимость которого подрывом всего сущего довела полубезумного поэта, как известно, до коллаборации с фашистами, а там и до тюрьмы. К счастью, Бирмингем и в этом случае избавляет читателя от обязательных нотаций по поводу морального облика Паунда, сосредоточившись на том, как стихийный анархо-аристократист из строгого, но справедливого редактора, вырезающего десятки строк из сочинений своего наставника Йейтса, превращается не только в цензора, но и в ушлого подхалима, ловко вытягивающего ресурсы из меценатов:

«Он [Эзра Паунд] воздействовал на [нью-йоркского коллекционера модернистского искусства] Джона Куинна продуманными комплиментами и попытками раззадорить: „Я не хочу массового признания, я в нем не нуждаюсь, мне нужно, скажем, тысяча или две новых подписчиков. Есть ли кто в Нью-Йорке (за исключением некоего Дж. К.), кто не полный трусссс?“» 

Да как же насто**ало писать псевдоумные слова про «самую сложную и опасную книгу» на свете!!! Давайте лучше расскажу о том, как я впервые прочитал «Улисса», благо освободительный потенциал этой книги позволяет делать с моим текстом что угодно. В юности я много занимался спортом: усердно тягал штангу, наливая мясными волокнами грудную клетку и бицепсы, кидал мяч в баскетбольную корзину на кое-как оборудованной площадке возле дома (шрам от падения локтем на асфальт до сих пор считаю своим любимым шрамом на теле и периодически с ним разговариваю) или в спортивном комплексе «Кристалл» неподалеку от Спасо-Преображенского собора, благодарно принимал от брата шипованные кеды, которые он купил мне на центральном рынке со своей первой зарплаты от службы в налоговой инспекции, а я, стесняясь (сто двадцать рублей тогда были серьезные деньги, помню как сейчас), взял их и сказал: «Спасибо». Пинал мяч, особых успехов не продемонстрировал, зато хорош оказался в баскетболе — жаль, секцию закрыли из-за того, что тренер, звали которого Александр Иванович, спился. Своим величайшим достижением в жизни считаю трехочковый бросок с середины площадки в товарищеском матче команды «Кристалл» против сборной городской ДЮСШ. Но речь не об этом.  

Речь о том, что шел теплый и в целом приятный летний дождь. Я, неся в руках необходимые углеводы (какая-то мерзкая химия, притворяющаяся хлопьями для завтрака), попал под него и ускорил шаг, направляясь от бани к налоговой. Уплетая сахарную дрянь, я бежал под дождем, грозившим стать проливным. Он и стал грозным — рядом со мной ударила сетку-рабица необычайно тугая, будто слепленная из пластилина молния. Очнувшись, я пошел дальше, все так же уплетая сахарные хлопья. Видимо, они и сыграли со мной жуткую шутку, потому что уже дома я обнаружил, что по моему животу расползается огромное сверхкожаное существо. Вслед за Кевином Бирмингемом не буду утомлять вас лишними рассказами, сразу скажу: это был абсцесс. Ненавижу абсцессы. Абсцессы не нужны. Абсцессы — это гной земли. Можете отрастить себе абсцесс, затем тщательно задокументировать боль, которую он вам причиняет, и потом заменить слово «абсцесс» на название или самоназвание любой ненавистной вам народности, и вы получите идеальный пропуск в ближайший суд, занимающийся уголовными делами. 

В общем, через несколько дней мой отец, очень добрый, умный и при этом, в отличие от многих добрых и умных мужей, знающий свое дело человек, повез меня в хирургию. Хирург сразу сказал, что у него обед, но, увидев мой живот, по которому расползлась красной розой зараза абсцесса, сказал: «Резать немедленно». Под ногтями у него была черноземная грязь, будто он вспалывал грядки с земляникой, изо рта пахло табаком, операцию провели быстро, мой отец довез его вместе со мной до дома, чтобы избавитель мой, мой хирургический параклет, пообедал и вернулся на службу. Две последующие недели я испытывал боль, так сказать, нестерпимую. 

К счастью, крестный принес мне две книги: одну большую, другую маленькую. Я взялся, ужасаясь от боли, за большую. Читал ее две недели, порой подымаясь с постели, чтобы подготовиться к экзамену по физике — перечитать учебники, законспектировать главное. Затем проваливался в полубред: я, моя любимая черная кошка и хитроумный «Улисс». И никаких обезболивающих не надо было, сам текст в переводе, понятное дело, Хинкиса и Хоружего меня умиротворял, не давал лишний раз скулить от боли, вызванной тем, что пропитанные кровью тампоны, вставленные в кожу и под нее, имели свойство отваливаться, и нужно было вставлять свежие. Какое же упоение я испытал, когда в перерыве между поеданием обезболивающих и выдавливанием собственных глаз читал туда-сюда «Улисса» и комментарии к нему. Кто бы мог подумать, как мне будет тревожно жить в мире, где мои родители, где многие люди, которых я люблю, живут в условиях дроновых и ракетных атак по Белгородской области. Джойса, впрочем, это тоже волновало: 

«Для него упавший с дерева листок значил не меньше, чем упавшая бомба». Таково завершение слов Беккета о Джойсе, сказанных Чорану.

А вот мои выписки и заметки к тексту о «Самой опасной книге» Кевина Бирмингема, который я так и не написал, но, благодаря Джойсу, могу выдать за рецензию.

«Улисс» постепенно уходит от рьяного бунтарства Стивена к более скромному индивидуализму Леопольда Блума. Роман начинается с возвращения Стивена в Дублин, где началась его жизнь, — Блум же даже не пытался его покинуть. Его индивидуальность однозначно сведена к ментально-муниципальной матрице. 

Эзра Паунд мечтал об аристократии вкуса, а Маргарет Андерсон — об автократии, об обществе, где необыкновенные будут править обыкновенными. «Любое иное устройство означает, что необыкновенные должны страдать вместе с посредственными — и от посредственных».

Если другим «Улисс» казался непонятным, то Элиот увидел в нем новый способ осмысления. Повествовательный метод устарел, и Джойс заместил его «мистическим».

«Миссис Дэллоуэй» уже не было нужды писать так же непотребно, как и «Улисса».

СОЖЖЕНИЕ КНИГ (341)

Эпос человеческого тела он создал отчасти потому, что ему было невероятно  трудно вырываться за пределы собственного тела.

«кровь расползалась красным цветком по зеленому сукну сюртука поэта, пока Дантес хохотал, широко оскалив длинный ряд деревянных зубов»

В первом легальном тираже «Улисса» в США вышел текст, изуродованный литературным пиратом (452)

(сквозь клоунский грим одинокого артиста Пеннивайза отчетливо проступают черты Стивена Дедала и, следовательно, самого Джойса)

наше время не в состоянии родить чего-то даже близкого к «Улиссу», и все же сколько книг, написанных кому-то в утешение, никогда не дойдут до читателя

после гедонизма приходит потрясение

Рассматривать жизнь Леопольда Блума через призму приключений Улисса — значило вглядываться в ХХ век сквозь треснувшее зеркало Античности.

Будьте бдительны. Опасайтесь бомб.