Закаты тоталитаризма

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Шейла Фицпатрик. Смерть Сталина. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Г. Бородиной. Содержание

Окружающая действительность подпитывает интерес читательской публики к работам об автократиях и их крайних проявлениях — тоталитарных режимах XX столетия. В середине прошлого века Ханна Арендт отделила тоталитаризм от остальных форм политического угнетения, описав его способность растворять с помощью пропаганды и террора не только возможность существования оппозиции, но и границу между личным и политическим. Из политической философии, которая опиралась на широкие мазки в описаниях общественно-экономических течений, понятие тоталитаризма мигрировало в более прикладную и внимательную к деталям сравнительную политологию — например, в труды Хуана Линца.

Попадание из философского поля в строго научное не пошло термину на пользу. Для серьезного разбора явления тоталитаризма и четкого его отделения от обычных автократий оказалось недостаточно двух арендтовских примеров. Чтобы термин превратился из описания ужасающих, но уникальных реалий государств первой половины XX века в рабочий инструмент, требовались новые кейсы из более современной политической реальности, вот только в прокрустово ложе критериев всеобщей мобилизации вокруг сакрализованной идеологии они вписывались ценой важных нюансов. Иранские подпольные дискотеки эта рамка описала бы с трудом — через фокус на маргинализацию и арендтовское понятие «парий», но на стихийном появлении мелких частных предприятий в КНДР 1990-х сломалась бы окончательно.

Более пристальный взгляд на прошлое классических тоталитарных режимов тоже расшатывает старую рамку. Вместо институциональной монотонности и идеологической чистоты, которые предполагает классическое определение, он открывает пеструю зернистость мелкого саботажа, эмоциональных убежищ и проявлений личной воли в ожидании возможности проявить себя. Это уподобляет поиск практического воплощения тоталитаризма попытке слепить замок из сухих песчинок: сколько ни дави, все равно что-то выскользнет.

«Смерть Сталина» Шейлы Фицпатрик грациозно вписывается в долгий тренд на «переоткрытие» или даже «закрытие» термина. Исследовательница сама задавала этот тренд в 2000-х, когда вместе с Майклом Гейером редактировала коллективную монографию «За гранью тоталитаризма». С тех пор в политологических и исторических исследованиях хороший тон — говорить о разнообразии авторитаризмов, а внутри них — приглядываться к формам, существующим если не вопреки, то как минимум параллельно тотальным структурам. Постепенно это проникает и в научно-популярную литературу.

«Смерть Сталина» искренне научно-популярна. Фицпатрик не пытается удивить читателя свежеизвлеченными из архива документами или впечатлить замысловатыми выводами о природе советской системы. Возможно, потому, что каждая клетка СССР изучена столь тщательно, что даже маститым ученым непросто блеснуть новизной. А возможно, потому, что цель заключалась в чем-то другом.

Лаконичность книги — пять глав на 220 страницах — можно объяснить узостью хронологических рамок основного рассмотренного события. Это играет Фицпатрик на руку, позволяя, как выразился бы Горбачев, «расширить и углубить» тему перехода от позднего сталинизма к оттепели.

«Расширить» — поскольку реакции советского общества на смерть вождя рассматриваются не только на политическом уровне, но и на повседневно-эмоциональном. Последний показывает «цветущую сложность» раннего постсталинского времени. По вождю рыдают будущий диссидент Евтушенко и заключенная Евгения Гинзбург (с. 98), пока прокуратура вписывает в протоколы простонародные «Собаке собачья смерть» и «Одной сволочью меньше стало» (с. 103), а супруга Берии упрекает мужа за безэмоциональное выступление на похоронах (с. 105). Это расходится и с образом «ликующих и горюющих в едином порыве», и со штампом «половина сидела, половина охраняла». Реальность оказывается не двух- и тем более не одномерной: она остается рыхлой и неоднородной и в масштабах режима, именуемого тоталитарным, и в измерениях отдельных социальных групп — репрессированных и их близких, элиты, рядовых служащих и колхозников.

«Углубить» — поскольку акторами оттепели в «Смерти Сталина» оказываются не столько Хрущев и интеллигенция, воодушевленная XX съездом, сколько те, кого в обыденном сознании рассматривают как «щупальца режима», его покорную плоть. При более пристальном анализе эти «щупальца» оказываются если не отдельными организмами с собственным гомеостазом, то как минимум более-менее самодостаточными ветками, способными давать побеги и плоды, если оторвать их от ствола. Самый яркий пример — Лаврентий Берия. У Фицпатрик он предстает почти либералом: годами планировал сократить число заключенных, считал принудительный труд нецелесообразным, признал ошибки дела врачей, вернул на высшие посты в национальных республиках местные кадры (с. 105–108).

Акторы оттепели, освобожденные от опеки «отца народов», выглядят самостоятельными фигурами с собственными интересами и устремлениями к власти — иначе бы борьба между собой не была такой яростной. Сталинизму, несмотря на старания, не удалось «растворить» их политическую субъектность, хотя средства он использовал весьма едкие и токсичные — от ареста и ссылки жены Молотова до связи Берии с «мегрельским делом». В итоге режим отравился своими же токсинами: отправив в тюрьму личного врача Владимира Виноградова и охранника Николая Власика, Сталин в последние часы оказался окружен членами Политбюро, которые молниеносно переключились от ухода за умирающим к решению судьбы страны (с. 86). Способность и желание заниматься политикой оказались более стойкими, чем тоталитаризм.

Фицпатрик изображает «раннюю оттепель» — между 1953 и 1956 годами — как взрыв расходящихся с курсом Сталина политических инициатив. При внешнем почтении к фигуре вождя через политическую систему прорастает то, что набухало под грузом репрессий и персонализма, пока не прорвалось наружу: уже упомянутая амнистия, снижение налогов для колхозников, отказ от приоритетного распределения средств в пользу тяжпрома. Это еще не демократия — перемены вершат неподотчетные народу лидеры, но и до тоталитаризма (что арендтовского, что линцевского) этой системе далеко. Лидеры реагируют на глухое ожидание перемен, пусть и хаотично артикулированное.

В четвертой главе Фицпатрик заходит на поле прямой критики термина «тоталитаризм». Делает она это в родном для нее пространстве западной академии через объяснение контекста появления понятия. Трумэновский страх перед СССР требовал проанализировать нового врага. Аналитикам и ученым было удобно использовать для его характеристики образ старого врага — побежденной Германии, поэтому они ухватились за концепцию своего гарвардского коллеги Карла Фридриха (с. 124–125). Концепция убедительно объясняла, почему США и СССР должны противостоять друг другу, и позволяла при этом игнорировать внутреннюю кухню: тоталитарные режимы все равно могут рухнуть лишь от поражения в войне (с. 126).

В то же время до заявления «тоталитаризма нет, его сконструировали Трумэн и команда» работе так же далеко, как оттепельному СССР до либеральной демократии. Фицпатрик избегает ставить вопросы о причинах «взрывной» политической активности и быстрого пересмотра сталинского курса в 1953–1956 годах. Книга не объясняет, что дало сталинским преемникам возможность сколотить шаткую, раздираемую соперничеством, но все же способную удерживать власть и жизнеспособную конструкцию коллегиального управления. Опыт раннего сталинизма? Общность «хромающих» судеб — управлять сверхдержавой и блюсти лояльность, но бояться репрессий едва ли не сильнее, чем рядовой лишенец или мелкий кружковец-диссидент? «Спящие», но в конце 1940-х «разбуженные» институты народовластия — выборы в республиканские советы и Верховный Совет СССР, создавшие пространство в том числе для выражения недовольства? «Трещины» в сформированной при Сталине системе управления чувствами и поведением советских людей — от «шалманной демократии» демобилизованных фронтовиков до «сучьих войн» в лагерях? Ничего из этого в работе не упомянуто — Фицпатрик оперирует последствиями, а не причинами. Событие-разлом ей интереснее медлительной тектоники социальных процессов, которые на фоне смерти Сталина выглядят цепочкой микропроисшествий.

Не балует работа и бытовыми подробностями советской жизни в «межсезонье» коллективного руководства. За исключением замечания о росте преступности после бериевской амнистии, «фигурами умолчания» остаются, например, «маленковки» — переходная форма между «сталинками» и «хрущевками», отмена раздельного обучения мальчиков и девочек, появление регулярного телевещания в Москве. Фицпатрик оставляет это на откуп истории повседневности, а эта дисциплина занята слишком многофакторными и тягуче медленными процессами.

Как и «Кратчайшая история Советского Союза», «Смерть Сталина» — это труд, дающий общее представление о советской жизни незадолго до и сразу после 5 марта 1953 года. Во имя введения в курс дела и рассмотрения «последствий третьего порядка» — в частности, реакции российских властей на фильм «Смерть Сталина» — за скобками остаются причины, по которым эпохи коллективного руководства и оттепели стали возможными.

И все же для читателей, которые стремятся видеть в истории и политике полутона, книга Фицпатрик — отличная стартовая ступень. Она дозирует объем фактов, нужных для осмысления периода между сталинизмом и оттепелью, не перегружая собственными интерпретациями. Еще более важно, что работа открывает дверь в актуальные дискуссии о «переоткрытии» и «закрытии» тоталитаризма — термина, который пережил свое время и сейчас скорее мешает видеть за фасадами диктатур низовое сопротивление, «спящие институты» и разноплановые интересы сообществ. А это нужно не только советологам.