«Я жива, поэтому мне не страшно»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Вера Богданова. Царствие мне небесное. М.: Альпина Проза, 2026

Назвать Веру Богданову писательницей недооцененной сложно. Романы «Сезон отравленных плодов», «Павел Чжан и прочие речные твари» и «Семь способов засолки душ» были хорошо встречены критикой; премии «Национальный бестселлер», «Большая книга», «Лицей», а также имени Катаева — получены; интервью неоднократно даны, и тем не менее многое до выхода романа «Царствие мне небесное» было неизвестно. Этот текст — история встречи с онкологическим заболеванием, автофикциональное письмо, эссеистика и зарисовки природы в духе Константина Паустовского и Михаила Пришвина. Через документы из больницы, фотографии из семейного архива, несколько рассказов, включенных внутрь перволичного повествования из настоящего, автогероиня Богдановой видит ремиссию не просто шансом, но новой дорогой, вдоль обочины которой пусть и заметна следующая за героиней тень постоянного риска, однако — полной света, глубоким чувством жизни. 

Тридцатилетие нарраторка встречает в больнице: эта картина обрамляет главы всего романа. «Ну что же, с днем рождения…» — говорит медсестра, и слова ее в контексте дальнейших событий окажутся пророческими: наступает другая жизнь, пневмония окажется началом тяжелого заболевания. Вера еще не знает о последствиях, думая, что «запустили грипп», но «просто пневмонии не бывает», а заявленный эпиграф к книге, взятый из работы Томаса Махо «Метафоры смерти. О логике трансцендентного опыта», подсказывает: впереди будут попытки осознать непостижимое. Рефреном в романе звучит перечисление необходимых для больницы вещей: «резиновые тапочки, трусы, халат, полотенце, принадлежности для ванной». Этот набор, собранный для себя и сына Левы, когда тот попадает в больницу с высокой температурой, вновь и вновь будет появляться на страницах и позже, когда Вере вновь придется собираться в больницу самой, когда нужно будет помочь собраться бабушке Клементине. Таким же рефреном становится татуировка ястреба («У вас татуировка») — особый код, напоминание о бесстрашии. «Мы не подрезали ему крылышко», — сообщает Вере профессор после операции, а значит, мужество пребудет с героиней, силы найдутся. Разрозненные фрагменты прошлого, больничные дни, эпизоды из детства, отдельные впечатления скрепляются. «Я жива, поэтому мне не страшно», — неоднократно будет говорить автогероиня Богдановой после поставленного диагноза: это и есть самое главное.

Повествование во многом связано с размышлением над уходом близких: «Смерть приходит тихо и оставляет за собой еще более глубокое молчание, как следы в вязкой почве болота, которые постепенно заполняются водой». Героине снится сон, в котором «кто-то незнакомый гнусаво сообщает» о смерти бабушки Анны: она действительно умрет через несколько дней. Утрата перемежается с впечатлениями от людей, с которыми приходится разговаривать и договариваться. Женщина из похоронного агентства «предлагает сделать все „под ключ“, как дом или пластиковые окна». Звонки из морга, пока Вера с сыном находятся в больнице, с предупреждением об оплате за хранение тела, выглядят так, «будто говорят об испорченном мясе, которое лежит на складе». Бездушность сквозит и в здании крематория («что-то в нем неуловимо напоминает мемориалы жертвам массовых убийств»). Это внешний мир, от него не дождешься сочувствия, но что делать, если безразличие встречает в собственном доме?

Богданова не пытается казаться лучше, не приукрашивает события, но свидетельствует, о чем говорит и в одном из недавних интервью: «Это был вьетнамский флешбэк. Мне пришлось, получается, туда вернуться — я снова хоронила двух бабушек, диагноз, развод, хроническая депрессия». Соучастником прошлого позволено быть и читателю: через настоящее время говорится о событиях давних, и это создает эффект нахождения внутри повествования: «Я отпираю железную дверь. Не раздеваясь, прохожу через сумрачную комнату в гостиную, отдергиваю шторы и сажусь за обеденный стол». Следуя за героиней, удивляясь безответственности мужчин по отношению к своему здоровью или, обернувшись к событиям детства, попадая в морг, свернув не туда в коридоре больницы, где работает бабушка Клементина, слушая «стрекот кузнечиков» и наблюдая за березами, которые «горят рыжим», проходишь по пути героини, и в награду за это — радость от ясных образов, прозрачности и легкости текста. 

 Эта книга — история взросления. «И вдруг мне открывается очевидное, — замечает автогероиня, — …можно умереть, так и застыв на старте. Кто-то останется там до пенсии, все собирается жить хорошо, не пользуясь красивым сервизом в серванте и откладывая деньги на будущие путешествия и черные дни, которые так и не случатся». «Камень», который «наконец раскалывается», приводя героиню в ярость от того, что приходится просить о помощи с похоронами бабушки в самом начале романа, оказывается важным этапом личного становления. Позже состоится развод («Все же на самом деле просто: у меня нет времени на человека, который меня не любит»). Будут заблокированы токсичные родственники, присылающие лежащей в больнице героине статьи об обиде и прощении. Выбор может быть непростым делом, но именно он открывает в конце концов новый маршрут.

Дача, полученная прадедом в 1949 году, — важный герой книги. Память ненадежна, когда речь идет об ушедших родных: лицо бабушки Клементины «стирается, как лица всех ушедших. Я будто пытаюсь рассмотреть его через помутневшее от грязи стекло, но остались только тени и образы голосов». В доме же память хранится в самом пространстве, под крышей которого меняются поколения: «Каждый из владельцев передавал типовому проекту свои черты, дарил ему новую личность». Дачные фотографии запечатлевают родственников, работу в саду, но это может быть и просто стена дома, укрытая полосами солнечного света, там — «безопасность» и «счастье», оттуда «когда-то исключили, как из райского сада». Этот дом — место, куда возвращаются воспоминания, оно стало «неизмеримо бо́льшим», чем просто дачный участок, оно хранит особое чувство, как те «секретики» из детства поколения тридцатилетних, которые зарывали в землю ровесники Веры. 

Сад, «полностью укрытый тенью, со стороны леса хвойной, а со стороны дороги — яблоневой и душистой», тоже содержит память о близких. Автогероиня заботится о деревьях, «выращивает сосны и ели»: так живет это место, меняя облик, но не исчезая. «Белый налив» болеет, ветви приходится отпиливать: заговаривается смерть, жизнь побеждает. В зарисовках сада — настоящая лирика, от этих строк не хочется отрываться: «Нити паутины тянутся через желтеющий сад, летят, поблескивая и цепляясь за ветки. Ветер стрясает желтую строчку хвои с сосен, сдувает янтарные полупрозрачные чешуйки коры. Падают листья, и в осенней тишине каждый лист касается земли весомо, громко, как будто кто-то бродит в лесу за забором». Тем не менее природа в романе не является спасением, она — «не только солнышко и бабочки», но и «болезни, тление, холод, ветер», причина ощущения «тотального одиночества». 

Одиночество приносит не только пребывание наедине с собой в тишине леса. Внезапный звонок родного отца с телефона умершей бабушки похож на звонок с того света: «Тебя надо было еще в детстве в сортире утопить». Детство героини, которое «сложно уложить в пять минут», назвать счастливым не удастся: «мама уехала в родной городок в Подмосковье, завела новую семью и родила новую дочь», отец же «нашел новую жертву». Двоюродная бабушка, вырастившая героиню, отдает ей все, что у нее есть: так, доллары из гробовых Клементины уходят на уроки английского языка. Оставленность в детстве трансформируется в покинутость после диагноза: «Ни один даже очень сочувствующий близкий человек не может… понять и не может избавить от всепоглощающего ужаса», — говорит Богданова, ссылаясь на работу Мириам Тэйвз («A Truce That Is Not Peace»), в которой та искренне негодует из-за нежелания хотя бы попытаться поставить себя на место горюющего человека, когда простые слова («Я с тобой») могут помочь. Слов этих у близких не находится («Как будто ничего особенного не происходит»), безымянный муж не умеет выражать чувства («Он не может подойти ко мне и обнять — такое проявление чувств у нас не принято даже наедине»), а однажды, вернувшись из командировки, назовет героиню чужим именем. Старшие ведут себя инфантильно. Не найдется слов у двоюродного деда, узнавшего однажды о диагнозе внучки: «он ойкнул, зачем-то извинился, повесил трубку и больше не звонил до самой своей смерти». Бабушка Анна называет отца Веры ее «братом». Именно Вера будет заниматься семейными неурядицами. Опыт материнства и неспособность хорошо справиться с повседневными обязанностями («Лена готовит первое, второе, третье и компот из экопродуктов. Вика похудела, занимается лепкой с детьми и ведет свой блог, Марина открыла маникюрный салон на дому, а что делаешь ты?»), глухота окружающих («У вас так много дел, мамочка?»), когда героиня Богдановой пытается оставить ребенка с кем-то из родственников, чтобы заняться организацией похорон бабушки («В мытищинский морг я еду одна»), подводит к одному выводу: жизнь лишена спокойствия и полна эмоциональной изолированности. Размышляя над тем, почему она не поступает в мединститут, героиня признается: «Правда в том, что спасать еще кого-то на работе я просто не смогла». Если на человека навалились проблемы, то он идет домой, но «что, если квартира, в которой ты вырос, давно опустела? Что, если в новом жилище тебе плохо?» Мир непредсказуем и по-особенному жесток: за диагнозом следует предательство мужа, но ответ — за Верой: «Мы же не деревья. Мы можем встать и уйти». Чтобы начать новую жизнь, нужно научиться жить по-другому.

Мир вещей, объемный, фактурный, важен. Он может быть бессмысленным для человека постороннего: вещи умершей бабушки — это просто «очки, трудовая книжка», физические объекты, не несущие другого, особого смысла. Эти мысли превращаются в размышления о том, что останется после самой героини. «Вечернее платье, дешевые майки, два килограмма чая, три килограмма косметики»? Ссылаясь на Книгу Джейсона Аллена-Пезанта «The possibility of tenderness», в мемуарах которого фигура бабушки занимает важное место, героиня вслед за ним размышляет над тем, что произойдет с памятью о человеке, когда исчезает его физический след. Будут ли этим следом фотографии, дом, сад? 

Вещи героине помогают («спас шопоголизм»), позволяют оставаться живой, вытягивают из депрессии: «На застекленных островках, среди вычурных брошей с огромными каменьями иногда встречались действительно красивые вещи, на которые падал взгляд, и я сразу понимала — они те самые, которые я хочу купить сегодня». Подвеска с жемчужиной или кольцо с агатом, серьги-конго становятся способом поддержать себя, бороться с психосоматикой, мотивировать тело выздоравливать. Мир начинает ощущаться, осмысляться: оказывается, что боязнь «надевать яркие вещи» — это запрет на самовыражение, о котором так любят заботиться старшие родственники, а героиня «очень хотела выжить, чтобы наконец начать жить». Оказывается, что есть выбор, где и как жить («Я думала, что рождена для душных прокуренных двушек с зарешеченными окнами. Для тесных однушек и макарон на завтрак, обед и ужин. Для алюминиевых вилок с гнутым зубцом, для чашек с рыжей трещиной наискось»), чем наслаждаться («Мне нравится запах метро»), и в чем-то Вера похожа на свою бабушку Анну, «гедониста и эстета», когда та заставляет свою сестру Клементину привыкнуть к стиральной машинке в доме или покупает набор столовых приборов, которыми до сих пор пользуются в доме Веры.

Иногда я-повествование уходит на второй план, героиня отстраняется и рассказывает о событиях детства со стороны — так в текст включаются два рассказа. «Ничего не предвещало» — это история, в которой одноименное названию чувство созвучно ощущению Лизы, чья мама, родившая ее в сорок два года, теперь уже очень пожилая, со сломанной шейкой бедра, медленно умирает. Чувство вины, жажда жизни, невозможность выпутаться из бытовых неудобств сопровождают ежедневную попытку героини сделать жизнь мамы чуть легче. Страшно и горько загадать на Новый год чью-то смерть, но и «невыносимо больно наблюдать, как близкий человек уходит». Рассказ «Когда она станет хорошей» — о Леночке: она живет с бабушкой, потому что у ее мамы новая семья, и однажды девочка едет к ним в гости («Упертая, в отца вся»). Это история очень одинокого человека, которого, как футбольный мяч, перебрасывают от бабушки к маме, от мамы — к внезапно появившемуся ночью папе, а после — к другой бабушке. Может ли быть что-то ужаснее чувства, что родителя нужно заслужить? «Она хочет быть хорошей. Когда-нибудь она ей станет, и мама заберет ее совсем, поселит в Комнату с Новой Девочкой». Самые трудные моменты — смерть близкого и детское одиночество, — о которых внутри романа автогероиня Богдановой говорит, опираясь скорее на бытовые подробности вроде невыключенного газа на кухне или мошенников, сумевших проникнуть в дом, здесь превращаются в разговор о дочери, теряющей мать. 

«Врачам и садоводам» посвящена эта книга: тем, кто созидает, кто дарит жизнь. Несмотря на название «Царствие мне небесное», этот роман не о смерти, а о торжестве жизни, о мире, царящем внутри. Юля, героиня упоминаемого в книге фантастического фильма Федора Бондарчука «Притяжение», признается: «Люди говорят, что не смогут больше жить, как прежде… Я — точно не смогу…» В жизнь героини романа не ворвались пришельцы, на город не упал космический корабль, все изменилось под влиянием неподвластных человеку медицинских обстоятельств, и сама Вера меняется, отпуская ненужное, катаясь вместе с сыном по сосновому бору, получая литературные премии, помня про ценность каждой минуты, и жизнь эта ей «нравится… гораздо больше той, до операции». Все мы «выныриваем из глухоты и тьмы, проходим через свет и в свет уходим». У нас у всех есть время только на важное. У нас у всех слишком мало времени.