Временные автономные землянки

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мария Цыбульская. «Мы решили сделать землянку как базу будущего»: земляночное движение середины 1960-х — начала 1990-х годов и его вдохновитель И. К. Писарев. М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2027. Содержание. Фрагмент

Помимо повиновения, государство модерного (авторитарного или тоталитарного) и постмодерного (либерально-демократического) типа требует от гражданина выбирать из двух режимов существования: быть либо активной частью того, что за неимением лучшего слова называют «системой», либо пассивной. Первый режим целиком и полностью связывает существование человека с государством — его обслуживанием на правах чиновника, судьи, части благотворительного или репрессивного аппарата или, напротив, сопротивлением системе. Это вовсе не значит, будто служащий охранки и диссидент, палач и жертва, надзиратель и узник, доноситель и тот, на кого донесли, суть одно и то же (хотя бывают исключения), просто все земные дела у людей «активных» притянуты, как электромагнитом, к государству, утверждая его тотальность.   

В домодерном обществе человек мог появиться на свет, прожить в трудах жизнь, срок которой определил Господь, произвести или не произвести потомство, после чего умереть, даже не узнав, что он был гражданином или подданным какого-то государства. В глухих молдавских деревнях после войны крестьяне с искренним удивлением узнавали, что они пособники каких-то румынских «нечистов», и на допросах с трудом припоминали: несколько лет назад в деревню пришли солдатики, дали ружье и велели стрелять, если кто-то появится вон на том холме за полем. Так вчерашний землепашец узнавал, что где-то есть Третий рейх, а где-то — Советский Союз, но не всегда понимал, зачем ему это знание. В современном государстве подобное невозможно. Даже если человек (не) выбирает быть «пассивным», плыть по течению, пока его хата остается с краю, он все равно ежесекундно ощущает себя гражданином того или иного государства, о чем ему настойчиво напоминает всякое государство — каждое на свой лад: номером страховки, пузатым прохожим в майке с гербом родной страны, ударом мотыги по затылку. 

В общем, так называемые бинарные оппозиции принуждают всякого из нас быть или «активистом», или «обывателем», одной из двух презренных сущностей. Но там, где существуют так называемые бинарные оппозиции, всегда будут те, кто ищет стратегии их подрыва. Одной из таких заведомо провальных, но все равно вожделенных стратегий стало земляночное движение, возникшее во многом как реакция на конец хрущевской оттепели и начало брежневского застоя, спешно перекрывшего то, что было многими принято за воздух. «Мы решили сделать землянку как базу будущего», — определил суть этого движения его инициатор и многолетний идеолог Игорь Писарев (1940–1994), поэт, строитель, философ-практик. Это явление советского андеграунда возникло в 1967 году из КСП и в качестве радикальной альтернативы клубам самодеятельной песни, намертво повязанным с государством через комсомольские организации, цензуру и самоцензуру.

Что вообще такое землянка? Это простейшее жилище, основание которого лежит буквально под землей (under [the] ground). Оно относительно легко и быстро строится, дает минимально необходимое для выживания тепло, при желании и наличии ресурсов модернизируется в полноценный дом. Неспроста в послевоенном сознании землянка, изначально крестьянское жилище, прочно укоренилась в качестве непременного фона солдатского или партизанского быта. Это сооружение, обладающее двумя необходимыми на войне и в сопротивлении свойствами: во-первых, землянка неприметна, во-вторых, она соответствует запросам на мобильность — оперативно возведенная из окружающих материалов, она при необходимости так же оперативно разрушается.    

За годы существования Писарев и его соратники возвели в подмосковных лесах, по их подсчетам, шестнадцать землянок, абсолютное большинство из которых оказались временными, подвергшимися уничтожению. Но, несмотря на свою временность, они были территориями автономными, независимыми от общественного и государственного контроля, культуры и контркультуры, территориями, «где важнейшим принципом жизни был совместный безвозмездный, часто бесполезный труд как среда и основа общения». «Писаревцы» возводили свои сооружения бескорыстно, как бобер возводит плотину даже вне естественной среды обитания, и временные автономные землянки отвечали так же бескорыстно — давая возможность уединения в глобальном пространстве, где все просвечивается, прослушивается, при необходимости блокируется. Во временных автономных землянках можно было спокойно слушать «вражеские голоса», ведь радиоэфир глушили только в городской черте; но, что важнее, можно было открыто обсуждать услышанное и делиться находками из области того, что государство исключает из сферы легального, то есть — в советских реалиях — разрешенного.   

КСП уже тогда, а сейчас тем более ассоциируется с крайней степенью творческого и заодно морального дилетантизма, с тем, что официоз окрестил «низкопробной пошлятиной», с какодемономанией Грушинского фестиваля в его нынешнем виде. Книга Марии Цыбульской опровергает это представление о большом и важном пласте жизни молодой интеллигенции, но в то же время подтверждает его. «Земляночники», как нам уже известно, возникли в результате раскола КСП, переставшего, по мнению Писарева и его сторонников, справляться со своими задачами. Ушедшие в лес строить землянки, как заметит читатель этого мемориального труда, отличались совершенно серьезным отношением к тому, что другие находили делом несерьезным, имеющим свойства разрешенного и согласованного с властью карнавала. Писаревцы свой карнавал коллективного строительства будущего не согласовывали ни с кем, кроме узкого круга его участников, в который профессиональные «строители будущего» не допускались. Каждый, кто задерживался в этом объединении, был чрезвычайно требователен к самому себе, к окружающим, к культуре, которую он должен не потреблять, а использовать для духовного и гражданского роста, как использует топор, чтобы выровнять бревно. Круг песен и, что важно, чтения писаревцев был заметно шире, чем у среднестатистического представителя КСП, остающегося в ясно очерченных рамках «системы»: в землянках распространялись сочинения Даниила Хармса, Венедикта Ерофеева, Александра Солженицына, позднее — Виктора Пелевина. (Примечательно, что важнейшим носителем неразрешенной информации была пленка, на которую сами земляночники начитывали книги для последующего прослушивания. Точно так же документировались выступления «самодельщиков», и нетрудно представить, как в пределах одной катушки незамысловатые песни о лесной или геологической романтике могли перемежаться обэриутским макабром — эдакий «Коммунизм» до «Коммунизма».) 

Неформальная организация Игоря Писарева была, как сейчас выразились бы, в высшей мере эксклюзивной, участие в ней допускалось только после прохождения тоже неформального, но все равно крайне жесткого фильтра. Прежде всего необходимо было не впустить в закрытое сообщество потенциальных доносчиков — хоть реальных, хоть всего лишь подозреваемых, а то и вовсе мнимых. Достигалось это личными поручительствами и согласованием кандидатур с тем, кому пришлось взять на себя нежеланную функцию руководителя движения, бежавшего от всякого рода руководителей. Прошедших все этапы согласования ожидала проверка трудом, который уже окончательно отбраковывал непригодный для этой утопии человеческий материал, искавший сугубо праздных развлечений в интересной компании. По крайней мере, так было до тех пор, пока земляночный энтузиазм, как всякое подобное явление, не стал действительно широким и потому неконтролируемым. 

Писарев и его товарищи, склонные к повышенной саморефлексии, прекрасно понимали и утопичность своего проекта, и его заведомую провальность, обреченность самой идеи «общежития свободных людей» и отрицательного ответа на поставленный им вопрос: «Могут ли люди быть действительно счастливы?» Руководитель коллектива «всегда всем новым людям, прежде чем послать их трудиться, проводил обзорную лекцию о том, что здесь будет через пять лет: тут плотину построим, тут остров у нас будет, этот ручей углубим, там будет мастерская, тут будет фонотека». Он же тяготился взвалившейся на него властью, раскрывшей в Писареве, в молодости бывшем вылитой копией Льва Троцкого, крайне авторитарные черты, если не сказать замашки («Свободное добровольное объединение свободных людей сменялось добровольным подчинением мне как лидеру, который осуществлял давление и даже насилие»). Вот характерный случай спонтанного разлива власти, случившегося из своего рода «революционной необходимости» защитить эксклюзивную утопию. Вот что рассказывает земляночник Александр Костромин о реакции Писарева на обнаружение строящейся неподалеку избушки конкурентов:

«В какой-то момент Писарев собрал ребят, взяли они пилы и пошли к вновь обнаруженному сооружению, которое они благополучно перепилили пополам — длинные бревна, из которых оно было сложено, — что привело сооружение в негодность. Это вызвало, как бы это сказать, законную реакцию Саши Златопольского: „Что это за свинство такое? Люди работают, а ты пришел, значит, все разрушил. Как же так?“ — „Ты не понимаешь, как два медведя в одной берлоге не уживутся, а лес маленький“. Этот момент не был воспринят однозначно и в частности, Костинская команда потом в большей части состояла из людей, которые вот эту идею Писарева тогда восприняли как неправильную. Вот и Писарев тоже туда не ходил некоторое время, в Костино-то. Иногда захаживал как гость. Вот такой момент в биографии — пятно, скажем».  

Временную автономную землянку государство может обнаружить, только воплотившись в свою экстремальную форму — насилие. Показательно, как самую первую землянку писаревцев удалось обнаружить лишь через годы ее благополучного функционирования: из воинской части сбежал солдат, армия направилась на его поиски и обнаружила посреди леса несогласованную постройку с подозрительными личностями внутри. Она была уничтожена, участников коллектива одного за другим вызвали в КГБ. К счастью, к тому времени всех «лесных братьев» и их кавказских единомышленников советская власть, по ее заверениям, переловила, иначе можно представить, какая участь ждала бы мужчин и женщин, обнаруженных в явно обжитом помещении без адреса. Другой принципиальный противник земляночника, разумеется, милиционер, которому «по долгу службы» противен всякий «непорядок», даже если непорядок этот может быть порядочнее иного разрешенного и согласованного порядка. Наконец, третий и главнейший враг энтузиаста леса — охотник, сообщающий о всякой землянке в надлежащие инстанции и объясняющий свои вредительские действия тем, что туристы распугивают зверя.

Как нетрудно заметить, во всех трех случаях речь идет о людях, которых государство наделило правом на ношение и использование оружия, и в этом смысле стирается принципиальная разница между охотником, владеющим ружьем для досуга, милиционером, носящим пистолет для защиты себя и окружающих, и солдатом, которого оружием наделяет государство ради исполнения патриотического долга. Из-за постоянной возможности встречи не только с естественным, природным насилием, но и с насилием искусственным, институциализированным советский лес оказывается территорией, непрерывно побуждающей к трансгрессии. И земляночники этому побуждению охотно следовали даже в ситуациях, не предполагавших прямого противостояния с фигурами власти. В том числе через деструктивную, но тем и освобождающую практику самоотравления: «Как-то Нариману [Арасланову] прислали торт „Киевский“. Он дома сколько-то пролежал, и ему жена сказала, что он испорченный. Тогда он его принес в лес. Ну приготовил себе кипяченой воды на случай, если что пойдет не так. И тут все как кинулись, мол, а мы тоже хотим „Киевским“ тортом отравиться, так сказать эксперимент произвести». 

Главным же фундаментом писаревской «базы будущего» была абсолютная спонтанность: «Это [сооружение землянок] — творчество. То есть вещь совершенно непредсказуемая. И вот когда мы начинали все это дело делать там, мы не понимали, я сам не знал толком, что может получиться. У меня не было заранее плана. Все, что там должно было появляться, должно было быть продуктом творчества всех». Однако, по мнению некоторых участников движения, доказать Писареву в своей утопии удалось лишь то, «что в таком вот коллективе возможен тоталитарно­-казарменный коммунизм». 

Феномен земляночников, безусловно, заслуживает самого пристального и, главное, всестороннего изучения, которое, надеемся, последует за публикацией книги Марии Цыбульской. Конечно, как почти любой мемориальный труд, он может быть не во всем доступен и понятен для постороннего читателя: какая-то информация ему покажется избыточной, незначительной, какая-то — энигматичной, нуждающейся в пояснениях. Например, почему «лидеры КСП обвиняли Игоря в том, что он стал муравьем». Нам же в этой книге видится прежде всего потрясающий документ о том пласте советской действительности, который остался незамеченным, потому что стремился быть таковым — в этом смысле строители землянок, в отличие от строителей коммунизма, реализовали свою утопию целиком и полностью. Причины, подтолкнувшие коллектив людей к реализации этого проекта, параллельного реальности, самобытны, но не уникальны, а в чем-то даже универсальны. 

Импульсы и опыты земляночников заставляют, с одной стороны, воспринимать их как часть большого мира московского эскапистского подполья, также искавшего временные автономные зоны и находившего их на пятачке у памятника Маяковскому и в многочисленных «салонах» («шестидесятники»), на погостах, в бараках и на отшибах столицы («южинцы»), в том же лесу или на заснеженном поле (группа «Коллективные действия»). Не менее важно то, что в те же годы со схожими интенциями выступали молодые интеллектуалы и в капиталистических странах, не отягощенные опытом существования в тоталитарной действительности. В 1960-е британская архитектурная группа «Архигрэм» начала проектировать заведомо нереализуемые здания, которые устанавливались бы и затем разбирались и перемещались после проведения в них событий. Но более всего опыт земляночников напоминает, пожалуй, созданную в 1969 году ситуационистскую коммуну «Взрывающаяся галактика», самым известным участником которой впоследствии стал музыкант и художник Нил Эндрю Мегсон. 

Подобно Писареву, участники «Взрывающейся галактики» стремились к тотальной спонтанности коллективного творчества, их жизнь определяли ежедневное перераспределение ролей посредством жребия, а целью были поиски альтернатив окружающему их мирозданию. Что характерно, альтернативы некоторые из них нашли уже за пределами коммуны, но с учетом обретенного в ней опыта: Нил Эндрю Мегсон стал Дженезисом Брейером Пи-Орриджем, а Майкл Дерек Элворти Джармен тем Дереком Джарменом, каким его знают ценители свободного киноискусства. И вот что самое примечательное: когда Пи-Орридж создавал свой лейбл Industrial Records, радикально изменивший облик популярной музыки, в качестве эмблемы он почему-то выбрал силуэт лагеря смерти в Освенциме, а логотипом его антиавторитарной творческой группы Throbbing Gristle была молния, до степени неразличимости схожая с символикой Британского союза фашистов. Была у земляночников Большая землянка размером почти с концертный зал в Центре авторской песни. Ее писаревцы звали «фюрер-бункер». Другая землянка отличалась жаркой печью: температура на верхних нарах, куда устремлялось тепло, достигала пятидесяти градусов. Эту часть землянки прозвали «Освенцим».     

Как и почему государство проникает во временные автономные землянки — пусть и символически, но все же в самых жестоких своих образах — очень сложный вопрос, на который у нас нет ответа. Но явно требующий бдительности.