Некогда один из самых известных деловых журналистов России Николай В. Кононов (среди прочего автор «Кода Дурова») выпустил документальный роман о герое с впечатляющей, противоречивой и страшной биографией. Сергей Соловьев (1916–2009) во время войны попал в плен, был коллаборационистом, но воевать против партизан отказался; оказался в концлагере, бежал из плена, вернулся в СССР, попал в ГУЛАГ, стал одним из организаторов Норильского восстания. «Горький» публикует два отзыва на книгу Кононова. Первый — рецензия Сергея Сдобнова. А здесь можно почитать мнение Никиты Елисеева.

Николай В. Кононов. Восстание. М.: Новое издательство, 2019

Сергей Дмитриевич Соловьев. Мордовия, январь 1961 год
Фото: memorial.krsk.ru

Документальный роман Николая В. Кононова — это история Сергея Соловьева, одного из основателей, казалось бы, невозможной в сталинском СССР Демократической партии России. Герой Кононова более тридцати лет провел в неволе — немецком плену или советских лагерях. В 1953 году он стал одним из руководителей Норильского восстания.

Устав Демократической партии России из сегодняшнего дня выглядит наивным, противоречивым и соблазнительным: «Новая Россия невозможна без гарантий всеобщего прощения. Каждый должен простить все обиды, пережитые им за весь период существования советской власти». В 2019-м слово «гарантии» вызывает только недоумение.

Журналист и писатель Николай В. Кононов нашел документы Соловьева в архивах Мемориала. Там было немного: сонник и отдельные почти случайные документы. Остальной материал найден в ходе писательского расследования.

Первая часть «Восстания» напоминает минное поле модернизма. Главный герой Сергей Соловьев — топограф, он исправляет уже существующие карты в бессознательной надежде изменить мир не только на бумаге. Герой, как советский Улисс, после исчезновения отца отправляется в путешествие. У него есть заявленная цель — найти, куда Соловьева-старшего забрали сероликие. Именно такими на иконах изображали бесов.

Всю историю Соловьева читатель узнает из сонника, который ведет главный герой: «Все двадцать пять лет я записывал сны, и начал это делать из-за слежки на строгом режиме. Пишешь себе, пишешь, а если интересуются, не запрещенное ли, то показываешь: вот, сонник». Сны Соловьева отравлены демоном модернизма: Осоавиахим он воспринимает как нового советского пророка, а наблюдая за убитым, чувствует, что «несут к могиле не безымянное тело, а мое лицо, мои руки». Рядом с демоном модернизма всегда по-мамлеевски хохочет демон безнаказанности. Кафкианский землемер Соловьев путешествует по замку, стены которого совпадают с границами СССР. Сам герой рассказывает о себе, что «его не любят бумаги», да и он их не ценит: действия Соловьева подчеркивают его презрение к советской бюрократии.

Строительство железной дороги (узкоколейки), конец 1930 — 1940 гг.
Фото: www.7.inliberty.ru/may26.html

Править карты герою-топографу по мере закручивания гаек в СССР становится все сложнее. Услуги геодезиста и картографа еще нужны на фронте, но в мирной жизни уже все исправили без него. Особенно если ты попал в плен, ради выживания послужил в народной армии Гитлеру, а не застрелился. Более того, если не сразу явился на пункт репатриации. По возвращении в СССР, в самом конце сороковых, герой Кононова после недолгой работы на благо советского общества попадает в Норильский лагерь и начинает строить советский мир на других, своих собственных основаниях.

В своем по сути вынужденном странствии Соловьев картографирует еще не вполне осевшие в массовом сознании болевые точки мировой истории: газовые эксперименты над цыганами, евреями и другими узниками концлагерей. Действие романа постоянно прерывается мунковскими описаниями: «части лица этого человека двигались отдельно друг от друга, бровь и щека дергались вниз, рот прыгал, словно умирающий причитал, левый глаз выпал и покачивался на скользкой мышце, а правый уставился на меня как дуло».

В документальной прозе больше всего раздражают всплески литературности: «Анна чуть откинулась на моей руке» или «Вывели соседа моего, он читал лекции избачам, и одна баба вдруг говорит: „Корову забрал”. Наставник-то избачей! Его ударили штыком, он упал, а дальше били прикладами. Спустя несколько минут один взял винтовку, отодвинул других и выстрелил. Труп оставили в снегу, и собаки до вечера растаскивали его мозги».

Плакаты в Норильлаге
Фото: www.7.inliberty.ru/may26.html

На законный вопрос об излишней эффектности фразы про мозги автор ответил, что так написал свидетель событий. Кононов лишь зафиксировал и встроил в общую ткань романа. Часто в тексте «Восстания» встречаются слишком распространенные сравнения. Если щелкает — то как в часах; если встретились — то как бильярдные шары; если выглядим — то как сломанные куклы. Можно встретить и более романтические обороты: «Во мне не осталось ничего кроме чувства голода. Я перестал существовать». И в этот момент становится ясно, что никакого документального романа написать нельзя. В эпоху фейк-ньюз доверие вызывают эмоции, эмпатия, а не отсылка к тому, что «так было» и что «есть документы». Ирония постдокументального мира в том, что сегодня документ — договоренность общества по поводу определенных фактов.

Иногда модернизм на грани литературности в «Восстании» зашкаливает: Соловьеву «мерещился запах голода». Чуть выдохнув, герой может сказать дежурное и почти советское «около церкви заливались пулеметы» или «кал и моча покинули меня». Тело героя выстраивает и специфические отношения с памятью. Соловьев после репатриации возвращается к своему отчему дому. Все его родные умерли, знакомая местность опустела. Перед отъездом он мочится «на то место, где стоял наш дом».

Коллективный быт у Кононова максимально сюрреалистичен, группы людей превращаются в бекетовского персонажа, который не может справиться со своими частями: «В коридоре-проспекте едва ли не каждый вечер кто-то играл на гармошке, начинались пляски, и из комнат вываливал сонм женщин, обвитых какими-то тряпками, и присоединялся к танцу при тусклой лампочке на засаленном полу. Меня тошнило даже не от запаха, а от непоправимости и сходства всего этого со сценами на Фосиных иконах. Жильцы отучились делать что-либо отдельно: они вместе ходили есть в столовую, в клуб, и, если кто-то один наказывал детей, тотчас сбегались другие и обступали жертву и мучителя, громко костеря обоих». Финал коллективных практик — суд над студентом, инсценированный агитотрядом. Герой Кононова трясется от ужаса, представляя, что в любой момент этим студентом окажется он сам.


В предисловии к «Восстанию» сказано, что в повести действует новый советский герой. Действительно, Соловьев фантастически свободен в своих взглядах: он живет без страха за свою жизнь. Он спорит об успешности коммунизма с командиром на фронте. На войне специалистов мало — можно и дерзить. У немцев Соловьев отказывается от участия в карательных операциях. Это уже запредельный риск.

Хотя весь роман читателя ведет Соловьев, программные слова Кононов вкладывает в уста другого героя: «вырастет новый человек, который ни помнить, ни знать ничего о том, что когда-то мы жили по-другому, не будет». Речь идет о советском человеке, у которого цвет настроения всегда красный. Но можно трактовать эту фразу как намек на культурную и историческую амнезию постсоветских поколений. По факту советская эпоха показала максимальную незащищенность человека. Советский Улисс может спокойно чувствовать себя только во сне.

Читайте также

«Бетховен был не настолько глуп, чтобы до старости восхищаться революцией»
Музыковед Лариса Кириллина о биографиях Бетховена и Генделя
16 февраля
Контекст
«Война и мир» как сериал
Как спорили о патриотизме, мечтали о подвиге и ждали перемен читатели Толстого
16 ноября
Контекст
«Нельзя зарабатывать на науке и творчестве»
Модест Колеров о своих издательских принципах, науке и идеологии
13 марта
Контекст