Уральская матрица, кондовая и свирепая

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Алексей Иванов. Невьянская башня. М.: Альпина Паблишер, 2025

Выход каждого нового романа Алексея Иванова — значимое событие в литературной жизни страны. На презентации «Невьянской башни» во время книжной ярмарки non/fiction-2025 автора и его продюсера Юлию Зайцеву публика встречала как рок-звезд. Поиграв в мультипотенциальность, доказав, что может быть непредсказуемым и разным, в «Невьянской башне» Иванов возвращается к историческому (точнее, историко-мистическому) роману — своей золотоносной жиле.  Синопсис в одном предложении: декабрь 1735 года, в столице своей горнозаводской империи, Невьянске, Акинфий Демидов сталкивается с огненным демоном. 

«Невьянская башня» как часть уральского эпоса

От новой книги веет радостью человека, который вернулся домой — в знакомый XVIII век, на родную землю, к любимым героям. Этот хронотоп обжит Ивановым давно и основательно. Начиная с первого опубликованного романа, он выступает летописцем, если не идеологом русского фронтира. Освоение пространств Сибири и Урала в «Сердце Пармы», «Золоте бунта» и «Тоболе» — не задник сцены, а движущая сила сюжета, особые типы конфликта (центр — периферия, государственная власть — частный капитал, никонианство — старообрядчество, язычество — христианство и др.), специфическая любовная линия (обреченная связь аборигенки и славянина, местной и пришлеца). А также авторский способ ввести мистическую составляющую в повествование. Сквозные герои, имеющие исторических прототипов, — еще одна нить, продетая сквозь условный «уральский цикл». Мифический первооткрыватель железной горы Благодать вогул Степка Чумпин, плотинный мастер Леонтий Злобин, песенный мастер Кирша Данилов (уж не говоря о Татищеве и Демидове)… Все они впервые мелькнут в «Золоте бунта», затем в «Тоболе» — и обретут плоть и кровь в новом романе. «Невьянская башня» так естественно проросла в ивановском творчестве, как будто не могла не появиться. Даже огненный демон, огромный змей с рогатой головой, впервые появляется в «Тоболе» в сцене «гари» — самосожжения раскольников, — чтобы спустя семь лет вновь взметнуться над староверами в горящей церкви Невьянска.

У Иванова есть традиция писать нон-фикшн версии своих художественных книг: к «Золоту бунта» — «Message: Чусовая», к «Тоболу» — «Дебри» и так далее. На презентации новой книги он сообщил, что нон-фикшн сопровождения у «Невьянской башни» не будет. Тем не менее и «Горнозаводскую цивилизацию», и «Хребет России», и особенно цикл очерков «Уральская матрица» (издан в 2008 году, переиздан в 2022-м в обновленном виде как приложение к книге Ю. Зайцевой «Железный пояс»), можно читать как автокомментарий к роману, проясняющий его смыслы. 

В «Невьянской башне» Иванов развивает и визуализирует свои любимые идеи. Урал осмысляется как этноперекресток, пограничье культур: строить горные заводы съехались люди со всей России — туляки, поморцы, вологодцы, они коммуницируют с автохтонными народами, трансформируя их и трансформируясь сами. Антистоличным пафосом так или иначе проникнуты все романы Иванова. Готовность/неготовность целовать московский сапог — мерило его персонажей начиная с «Сердца Пармы». «Невьянская башня» не исключение. Спесивый и мстительный Василий Татищев — «деревянный капитан», «сторожевой пес казны», давний враг Демидовых, прислан навести порядок на Урале. Еще один «государев человек» — самолюбивый и недалекий Никита Бахорев, который командует «выгонкой» (репрессивной акцией по поимке раскольников). Иванов говорит о них изнутри и от имени своей «уральской матрицы»: пришлые столичные не понимают специфики Урала по умолчанию, надменны и пренебрежительны ко всему местному. Формула свободы из «Уральской матрицы»: «Урал — держава в державе». Она визуализирована в финале романа картой новых демидовских владений, которую привозит офицер от государыни. Прослеживается в книге и дорогая Иванову идея о раскольничестве как русском изводе протестантизма. Трудовая этика — движущая сила демидовских заводов, преобразующая землю.

Мифогенность Урала

Расшифровывать уральский код Иванов, как повелось, берется через местные мифы, фольклорную традицию. Невьянская башня, построенная Демидовыми, связана с различными легендами. Первую — о том, что в подвалах башни был секретный монетный двор, который, опасаясь государственной ревизии, Акинфий приказал затопить вместе с людьми, — Иванов корректирует под нужды сюжета. Его Акинфию идея чеканить свои серебряные монеты пришла в голову как раз после ревизии и затопления пустого подвала. Вторая легенда о замурованном в стены мастере восходит к древним обрядам так называемой строительной жертвы. В романе неясно, действительно ли Акинфий приказал спрятать в стене тело убитого Федьки Инютина, или демон привычно лжет, смущая душу своего собеседника. Иванов вмешивает конкретику легенды о рудознатце Инютине, бежавшем в Невьянск из-под царской стражи, в абстракцию мифа, добиваясь не достоверности, а смысловой плотности. В другом случае Иванов, исходя из художественных задач, подменил икону. Вместо иконы Корсунской Божьей Матери, которой, согласно преданию, старец Димитрий благословил Демидовых перед отъездом на Урал, они получат (от него же, но умершего — в духе христианских чудес романа «Тобол») явленную икону Никиты Столпника. Замена понадобилась для сгущения мистики, для введения мотива родового проклятия и для обоснования строительства башни на том месте, где открылась икона с изображением столпа — прообраза башни.

Другие легенды связаны уже не с башней, а с историей освоения региона. Таково предание о вогуле Степане Чумпине, открывшем для русских месторождение руды на горе Благодать и за это якобы сожженном соплеменниками на этой самой горе. Доверчивый и хитроватый вогул у Иванова воплощает представления местных племен о хтонических силах земли. Его рассказы об отце поддерживают утверждение «Уральской матрицы»: шаманы — первые металлурги Урала. У Бажова есть сказ «Демидовские кафтаны» о конфликте между братом Акинфия Никитой и башкирами из-за строительства Шайтанского завода на их родовых землях. Сказ трансформирован у Иванова в историю о «красном кафтане», где в конфликт цивилизаций вступает не сам Никита, а его сын Васька, угроза башкир снять с Васьки кожу остается лишь угрозой и появляется мифологический персонаж — шайтан. Религиозный пласт уральского фольклора представлен житием Симеона Верхотурского, главного святого горнозаводской цивилизации. Иванов обращается к нему не впервые: в романе «Тобол» повествуется об обретении мощей праведника, им приезжает поклониться князь Гагарин. В «Невьянской башне» с опорой на образ Симеона Иванов строит свой излюбленный концепт о культе труда на Урале.

Иванова всегда интересует то, что находится в подсознании русской истории, а не на поверхности: языческие смыслы, лежащие в основе горного завода, и в целом языческий менталитет Урала, оставшийся таковым даже после христианизации. Подземный зверь Мамонт — мифологическое существо нижнего мира у уральских и сибирских народов. Показательно бытование этого образа в ивановских текстах. В романе «Географ глобус пропил» Служкин в шутку говорит дочери, что они будут есть шашлыки из особой, мясной породы мамонта. В «Сердце Пармы» повествуется о маммутах, стадах Чуди Белоглазой, которые оставляют в земле воронки и пещеры, — в одну такую пещеру попадают герои. В «Тоболе» исполинские кости мамонта, сложенные в ящики, привозит в Тобольск Семен Ремезов, чтобы собрать его скелет. В «Невьянской башне» любознательный Татищев расспрашивает песенника Киршу Данилова, знает ли он заводские сказания об этом «яром чудище». Горнозаводской фольклор позволяет Иванову говорить о региональной идентичности, и не только о ней. Фрагменты песен Кирши, частично взятые из дошедшего до наших дней сборника, фиксируют оттенки душевного состояния его друга и соседа Савватия Лычагина. 

Существует несколько изводов легенды о личном знакомстве кузнеца Никиты Демидова (отца Акинфия) с царем. Здесь истоки мифа о зарождении российской промышленной династии, о ее взлете — или «фарте», по терминологии «Уральской матрицы». Иванов берет версию, согласно которой Демидов починил барону Шафирову его немецкий пистолет и даже сделал точную его копию. Писатель переосмысливает эту историю, придает ей реалистичность: «О тульском кузнеце Никите барон рассказал государю Петру Лексеичу. Приврал, что кузнец за ночь даже второй пистолет изготовил — не отличить от образца, немецкого пуффера. Пётр Лексеич любил басни о русских чудо-мастерах. Он тешил себя плотницким ремеслом, а не оружейным, и не знал, что за ночь такую работу не одолеть; он поверил Шафирову». В романе встречаются и другие фольклорные жанры: исторический анекдот о том, как Никита Демидов Петра Первого дорогим вином угощал, и городская легенда о Сухаревой башне чернокнижника и алхимиста Якова Брюса. Кроме того, Иванов предъявляет читателю полный комплект семейных преданий рода Демидовых — а там сплошные убийства кровных родственников. 

Уральская готика

Проклятие рода — верный признак готического романа. Так автор атрибутирует свое творение. В готику целятся средневековая тема алхимии, троп сделки с нечистой силой, вся атмосфера страха и тайны. Типична для готического романа форма пространственной организации: топос башни работает как полноценная замена топоса старинного замка/поместья. Мистическая башня — логово демона и каземат, склеп и лаборатория, хранилище серебра и место незаконных любовных свиданий. Для этого в ней есть весь необходимый готический антураж: сеть подземных ходов, секретные подвалы, потайные дверцы, внутристенная узкая лестница, спрятанный в плитах пола люк, странная акустика, внушительная коллекция привидений. В башне гнездятся мрачные тайны, о некоторых не догадывается и сам Демидов. Зловещее замкнутое пространство угрожает героям гибелью. Пролог, где в наши дни на башне идет школьная экскурсия (в которой участвуют потомки героев романа), и эпилог — в 1763 году (то есть 28 лет спустя) Кирша Данилов на башне рассказывает историю внукам Акинфия — оформляют идею башни как оси времени, соединяющей прошлое с будущим. Замкнутое, законсервированное в архитектуре время — тоже готическая традиция. 

Башня

Башня в романе эмблематична, как будто выпала из колоды таро. Это доминанта ландшафта, нервный узел повествования, памятник Демидовых самим себе. Для Акинфия ее возведение — память об отце, но и личный спор с ним за лидерство. Иванов не устает показывать башню в чужих оптиках, с непохожих ракурсов — ночью и днем, издали с Лебяжьей горы и вблизи, нависающей над зрителем громадой. На разные лады трактуется ее наклон. В финале охочий до спецэффектов автор выжмет из башни максимум: ярус за ярусом обживаемая демоном, охваченная внутренним огнем, она становится площадкой последней драматической сцены и «исполинским языческим идолом для всех горных заводов Каменного пояса». И конечно, башня — точка сборки мифа. 

Как водится у Иванова, его новый роман — кроссжанровый. В готику густо вмешана детективная составляющая. На Невьянском заводе Василий Татищев ведет казенное следствие по недоимкам в казну. В свою очередь, Акинфий Демидов расследует несколько дел: куда и как сбежал пленник Невьянской башни Мишка Цепень, который по его приказу чеканил фальшивые монеты; что замышляет раскольничья игуменья Лепестинья; верна ли ему полюбовница Невьяна. Главная интрига — Акинфий и мастер по курантам Савватий Лычагин независимо и параллельно ведут расследование о появлении огненного демона в Невьянске. Акинфию принципиально знать, откуда он взялся. Иванов без устали накидывает ложные версии: демон — месть от колдуньи Лепестиньи за то, что не защитил раскольников от «выгонки»; демона привел в Невьянск племянник Акинфия Васька, обманувший башкирцев и тем навлекший на себя гнев их шайтана; или вполне по-бажовски демонов заводы извлекают из недр вместе с железной рудой. А может, это исполнение пророчества старца Димитрия из Чудова монастыря: он предвидел, что демон придет к Демидовым. Акинфий то мечется от версии к версии, то объединяет их.

Но если Демидову важно, откуда взялся демон, а главное — как его приспособить для дела, то Савватий хочет только убить или хотя бы обезвредить тварь из преисподней. Понятно, что ответы кроются в башне. Как в компьютерном квесте, все герои, включая второстепенных, решают свои локальные задачи: демон пытается освободиться из башни и попутно съесть (сжечь) как можно больше людей, слепой Онфим хранит ключи от башни и то и дело защищает хозяина, племянник Васька убегает от шайтана и хочет от дяди денег, приказчик Гаврила Семенов стремится спасти и от Демидова, и от Татищева свою возлюбленную Лепестинью, приказчик Родион Набатов — отца-раскольника… Продуманная и многовекторная мотивация персонажей — движок знаменитой ивановской драматургии, за которую его тексты так любят кинематографисты. Актерам будет что играть. Главные же герои решают сверхзадачи. Финальный уровень сложности — не просто одолеть демона, а угадать Божий замысел о косной материи и о самом себе. Пройти тест на соразмерность Уралу, заводскому делу. 

Культ Мастера

Прямой продолжатель бажовских традиций, Иванов в новой книге пристально всматривается в фигуру Мастера. Он разрабатывает тему мастерства начиная с первых романов. Отец Осташи и сам Осташа из «Золота бунта» — мастера сплава. В «Тоболе» выведен Семен Ремезов — сибирский Леонардо, картограф и зодчий. Составляющие феномена Мастера автор сформулировал в «Уральской матрице». Это многосоставный концепт. Кроме культа труда, он включает культ совершенства, культ знания, достоинство (уважение мастерства в себе) и особое понимание свободы, которая ценится ниже преданности делу. Мастер, по Иванову, есть архаический демиург, преобразователь материи, ревнитель истины. Он должен являть собой нравственный идеал — недаром Савватий во время схватки со слепым Онфимом, защищающим демона, бросает ему горький упрек: «Ты же мастер был, Онфим! Тебя за труды уважали!» Что добавляет к концепту мастерства «Невьянская башня»? Он показан в своем становлении. Иванов являет читателю не эталонного Данилу-камнереза, а сборный, коллективный портрет уральского мастера. Среди них литейщики, механики, рудознатцы, плотинные мастера. Песенный мастер Кирша Данилов уважаем и любим на заводе. Мастерами являются у Иванова даже приказчики. Их Акинфий ревностно собирает у себя, подкупая и переманивая с чужих заводов. Мы помним приказчиков бажовских сказов — жестоких самодуров, антагонистов Мастера, чья основная функция в сюжете — иллюстрировать классовое неравенство. Приказчики у Иванова — справедливые, дельные, умные мужики, соль земли, опора горному делу. Непримиримых противоречий с работниками у них нет, они все истово служат заводу. Есть в «Невьянской башне» и фигура Антимастера, темная сторона архетипа. Это механик Мишка Цепень, который не ведает глубины, потому что не ценит и не уважает свое мастерство, не чувствует трепета, когда творит. 

Акинфий

Главный Мастер этой истории, конечно же, Акинфий. Как заметил Иванов в «Уральской матрице», «в уральском понимании Мастер — это не только производитель чего-то, машин или художеств. Это человек, открывающий или формирующий облик уральского мира». Да, герой далек от нравственного идеала, но дело в его пассионарности, в гениальной — от Бога — деловой хватке, в энергии созидания. Он лепит мир вокруг себя, как Творец. И именно этим притягивает свою возлюбленную: «И пускай у Савватия правда, а у Акинфия — грех, его грех плодотворный, он жизнь умножает!»

Иванов центрирует систему персонажей и весь нарратив вокруг Акинфия: его женщина, его приказчики, его враги, его демон, его завод, его башня. Страстный, яростный, дерзкий и непримиримый, он надеется только на себя, не боится ни Бога, ни демона. Иванов придает Демидову черты титана. Как русский медведь, встряхнувшись, сбрасывает с себя волков, он в одиночку борется с государственной машиной Бирона, родственниками и конкурентами (особенно родственниками-конкурентами), кроит облик Урала по своему разумению, преображает косную материю. Слова вогульского шамана из «Золота бунта» об особом типе людей, кажется, применимы к Демидову: «Шатуны раньше всех из берлоги вылезают и раньше времени своего живут, а потому и могут больше, чем другие медведи». Демидов — визионер, живущий раньше своего времени, звериным чутьем различающий поступь «железного века». Он апологет новой, промышленной России. Его этический релятивизм — мостик к миру, где не осталось милосердия, миру романа «Вегетация». Прогресс несовместим с гуманизмом — центральная идея обоих романов. 

Если Акинфий олицетворяет характерный для Урала способ существования (в «Уральской матрице» Иванов различает два уральских менталитета, демидовский и строгановский), то Невьяна — квинтэссенция уральской вольницы в женском изводе. Ее готовность самой решать свою судьбу, нежелание встраиваться в «Домострой» прогрессивны и нетипичны для женщины того века. Однако в образе Невьяны различима некоторая вторичность: здесь и надрыв раненой души Настасьи Филипповны — гордой, страдающей, мятежной, мятущейся между двумя возлюбленными, и трагизм в духе «Бесприданницы»: «Невьяна приняла судьбу наложницы, зато наложницей стала у самого богатого и своенравного заводчика» (Ср.: «Уж если быть вещью, так одно утешение — быть дорогой, очень дорогой»).

Демон

Несколько слов о персонификации зла в романе. Шуртан — вогульский демон, почти дух местности, мирно жил в серебряном идоле на горе Благодать. В башню попал случайно, в результате кросс-культурного диалога. И кровожадным стал случайно, после того как горе-алхимик, пытаясь вызвать саламандру, пролил в огонь свою кровь. Демон не всесилен: Иванов скрестил его с фольклорной нечистью, чья активность зависит от времени суток. Бой курантов Невьянской башни для демона аналог петушиного крика. Ручное чудовище Акинфия глазами хозяина: свирепый, но глупый. Любит лесть. Едва ли не страшнее демона эгрегор завода, постоянно требующий жертв, кующий «железы души». Предприимчивый Акинфий намеревается переместить Шуртанку на завод и заставить работать в домне. Здесь время отметить мастерскую игру слов в смысловой цепи «Демидов — демон — домна». 

Савватий

По старой фольклорной традиции одолеть демона может только человек чистый помыслами, чья совесть не отягощена грехами, — мастер по курантам Савватий Лычагин. Он единственный, кто понимает истинную природу огненной твари: «Демон вынырнул из какого-то противоречия божьего мира, и Сатана тут был ни при чем. В нем, в этом противоречии, бушевали силы созидания, и даже Господь не мог их обуздать». Савватий — знакомый по другим романам автора герой, объясняющий мир. Герой-мыслитель, который не столько в философских дебатах, сколько во внутренних монологах ищет ответ на онтологические вопросы. Герой-идеолог, для которого Бог в правде, а не в силе. Апелляция к правде весьма характерна для русской мысли, как и этическая максима Савватия «Душа — ничему не цена». В книге «Быть Ивановым», говоря о герое романа «Ненастье», автор сообщает: «Это мой любимый тип, так сказать, „герой внутреннего действия“, который внешне ничем особо не примечателен, но всей своей природой отталкивается от зла и стойкий в человечности». То, как Савватий осмысляет мир, точнее само движение его мысли, составляет внутренний сюжет романа. Вопросы, которыми он задается — что есть завод и есть ли Бог на заводах, является ли машиной Божий мир — задают особый угол зрения на индустриальную эпоху. «Невидимая машинерия вселенной», которой заворожен Савватий, — маркер его иррационального, одновременно средневекового и детского мышления.

 Машинерия

Есть старая шутка, что у Иванова в детстве не было конструктора. Его страсть к машинам и механике общеизвестна. Как обычно, Иванова в деталях волнует, как все работает — от домны до заводской плотины, от механизма часов до самовара. Диффузия органики и механики, намеченная в «Бронепароходах» и «Вегетации», в новом романе организована как встречное движение: с одной стороны, завод — живой, огромный и сложный зверь. С другой стороны, Акинфий ощущает машиной по строительству заводов себя самого. Людей, чьи мотивы ему понятны, он тоже считает машинами. Машиной в глазах Акинфия является и сам демон, когда он понимает, как им управлять. Сдвиг привычной оппозиции «природноемеханическое» — один из способов обозначить приход индустриального, «железного» века. Кроме того, как через фигуру Мастера-Творца, так и через идею невидимой машинерии вселенной, отлаженного движения, в котором заключена небесная гармония (фактически «с черного хода»!), Иванов таки соединяет завод с Богом, возвращает заводы Богу, встраивает их в Божий замысел. Завод уподоблен храму, где происходит чудо преображения металла, где льется благодатный, «литургический» свет расплавленного в домне чугуна.

Уральский метанарратив

Топосы башни и маленького Невьянска придают известную камерность повествованию. «Невьянская башня» могла бы остаться локальной историей, пересказом местных легенд, собранием краеведческих баек, эпизодом из байопика о Демидовых, не будь она так основательно встроена в ивановский уральский метанарратив. Иванов не обнаружил, но переоткрыл мифогенность промышленного Урала. Новое высказывание Алексея Иванова основательно цементирует его «кондовую и свирепую» «уральскую матрицу».