У каждого своя периферия

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ауритро Маджумдер. Эстетика восстания. Искусство на службе освобождения. Мировая литература и периферия. СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2026. Перевод с английского Юрия Губина. Содержание

В 1920 году в Ташкенте бенгальский революционер Манабендра Натх Рой становится одним из основателей Коммунистической партии Индии. У него за плечами путешествие через Калькутту, Японию, Сан-Франциско и Нью-Йорк, где его арестовывали за попытку переправить оружие индийским националистам, через Мексику, где он редактировал социалистическую газету и вместе с агентом большевиков Михаилом Бородиным основал Мексиканскую коммунистическую партию. Из Мехико Рой отправился в Москву на Второй конгресс Коминтерна, а оттуда — в Ташкент. Маршрут выглядит как часть авантюрного романа, но для Ауритро Маджумдера история М. Н. Роя — просто одно из доказательств его ключевого тезиса: антиколониальная мысль XX века складывалась не в диалоге между колонией и метрополией, а в густой сети связей между самими периферийными точками, и Калькутта, Мехико, Ташкент, Хано, Гарлем — все они играли важнейшую роль в этом процессе.

Маджумдер — литературовед из Хьюстонского университета, работающий с англоязычной и бенгальской литературой. Его книга (в оригинале Insurgent Imaginations, Cambridge University Press, 2021) вводит понятие периферийного интернационализма как альтернативу современной моде на «мировую литературу». Разница принципиальна: если мировая литература говорит языком постнациональной глобализации, то периферийный интернационализм у Маджумдера настаивает на национальном суверенитете и одновременно на солидарности, которая строится поверх границ. Писатели и режиссеры, о которых идет речь в книге, противостояли не только бывшим империям, но и собственным национальным элитам, набиравшим вес после деколонизации, — и именно это двойное противостояние Маджумдер считает главным нарративом периферийной культуры XX века.

Материал книги — шесть разных сюжетов, объединенных общей оптикой. Вторая глава посвящена «Мемуарам» самого Роя, публиковавшимся частями в конце 1940-х — начале 1950-х годов в журнале Independent India. Маджумдер разбирает их как литературную форму, показывая, как фрагментарная, прерывистая структура текста передает не просто биографию, а саму логику интернационализма, собранного из разнородных, не всегда совместимых политических опытов. Сквозной мотив «Мемуаров» — «перерождение», которое Рой переживает трижды: в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Мексике, где он вступает, по собственным словам, «в ряды верующих в поисках утопии». Маджумдер показывает, как за этой религиозной метафорикой стоит вполне трезвый разрыв с эссенциалистским национализмом: Рой прямо пишет, что национальная «верность старым товарищам» должна уступить место «разумному выбору новых идеалов», а свобода не может быть достигнута в границах одной страны.

Третья, пожалуй, самая неожиданная глава — про кино Мринала Сена, режиссера, которого сегодня на Западе почти не помнят. В фильмах начала 1970-х годов («Интервью», «Калькутта 71», «Стрелок», «Хор») Сен снимал разгар восстания наксалитов в Западной Бенгалии, время массовых убийств и уличного насилия. Маджумдер вводит термин «люмпенская эстетика», отталкиваясь от понятийного аппарата Маркса и презрительного описания люмпен-пролетариата как «социальных отбросов», и показывает, как Сен и целое поколение периферийных режиссеров 1960–1970-х вернули фигуру городских низов в центр политического воображения. Отдельно интересна линия влияния: Сен напрямую заимствует приемы латиноамериканского «третьего кино» — Глаубера Роши, Фернандо Соланаса — и адаптирует их к Калькутте, обмениваясь эстетическими находками не с Голливудом или Европой, а с другой частью Глобального Юга.

Четвертая глава переходит от кино к прозе и разбирает Махашвету Деви и Арундати Рой через призму «черной крови» — репрезентации адиваси, племенных сообществ Индии. Маджумдер делает здесь важную методологическую оговорку: репутация Деви на Западе построена на небольшом корпусе переводов, при этом переводы на другие индийские языки (хинди, ассамский, ория, панджаби и другие; их более сотни томов) в западной академии почти не учитываются. Он предлагает читать Деви не как самородка вне традиции, а в контексте бенгальской женской прозы XX века, от утопий Рокеи Сахават Хоссейн начала века до социалистического реализма Сабитри Рой, и только после этого сопоставлять ее с куда более поздней и куда более англоязычной Арундати Рой.

Пятая глава — вероятно, самая доступная и провокационная сразу — разбирает «Белого тигра» Аравинда Адиги, лауреата Букеровской премии 2008 года, знакомого куда более широкому кругу читателей, чем остальные герои книги. Роман построен как письма шофера и предпринимателя Балрама Халвая премьер-министру Китая Вэнь Цзябао, рассказывающие о пути героя из нищей деревни Лаксмангарх в бангалорский бизнес, куда он попадает ценой убийства собственного работодателя. Маджумдер читает между строк романа, и за нарочито аполитичным, издевательским тоном повествования находит сюжет резни в Лаксманпур-Батхе 1997 года, когда ополчение землевладельцев убило 61 жителя деревни по подозрению в связях с наксалитами, — событие, которое в тексте романа не называется прямо, но проступает в оговорках и умолчаниях персонажей. При этом вывод главы неутешителен: там, где литература интернационализма середины века искала коллективное освобождение, «Белый тигр» предлагает взамен только индивидуальный успех внутри капиталистической системы, оставляя наксалитскую историю села фоном для истории личного обогащения.

В заключении Маджумдер стягивает всю книгу к одному образу: воображаемому диалогу Тагора и Мао, о котором пишет в первой главе (лекция Тагора о вишва-сахитье и речь Мао на Яньаньском форуме как отклики на пробуждение периферийных культур первой половины века), и его зеркальному антиподу — переписке Халвая с Вэнь Цзябао, которая на деле оказывается монологом. По мысли Маджумдера, контраст между этими двумя диалогами проявляет движение века от демократического воображения к тому, что он называет цивилизационным кошмаром. При этом книга не сводится к элегии по утраченному интернационализму. Маджумдер настаивает, что проекты освобождения XX века — национальная независимость, антиимпериалистический социализм — не устарели, а лишь ждут нового языка, тем более что риторика демократического социализма в последнее десятилетие вернулась даже в политический мейнстрим США и Британии.

При всей широте охвата у книги есть слепое пятно, которое зацепит именно русскоязычного читателя. Маджумдер настойчиво пишет о двойном фронте периферийных интеллектуалов — против империи и против собственных национальных элит, — но почти никогда не поворачивает эту оптику в сторону советского центра силы, через который проходит ощутимая часть его сюжетов. Коминтерн, Ташкент, Москва оказываются у него нейтральной площадкой интернациональной солидарности, а не еще одним центром со своей имперской логикой и своей иерархией. Для читателя из постсоветского пространства, привыкшего думать о Средней Азии и Кавказе как о собственной периферии внутри советского проекта, это допущение заметно: книга о периферийном интернационализме пишется из перспективы, в которой СССР остается почти исключительно союзником, а не еще одной метрополией. Это не делает анализ Маджумдера неверным, скорее показывает, что понятие периферии само нуждается в постоянном уточнении: у каждого центра обнаруживается своя периферия, и книга, посвященная разоблачению одной иерархии, легко может воспроизвести слепую зону в отношении другой.

Как исследование литературы книга требовательна к читателю: Маджумдер работает с теорией (Лукач, аллегория и негативная диалектика, марксистское понятие люмпен-пролетариата) наравне с архивным материалом и текстами на бенгали и английском. Но плотность окупается: редко в одной книге удается увидеть, как Калькутта 1970-х годов разговаривает с Мехико 1920-х и с современным Бангалором в рамках одного связного аргумента, а не случайного набора региональных кейсов.