Тяжко быть землей: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ёко Тавада. Где начинается Европа. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод c японского Анны Слащёвой, с немецкого Маргариты Ключак и Юлии Колпенко. Содержание

Ёко Тавада родилась в Токио в 1960 году, изучала в престижном Университете Васэда русскую литературу и мечтала продолжить обучение в СССР. Однако не выгорело, поэтому в двадцать два года будущая писательница решила перебраться в Германию — сначала в Гамбург, потом, с 2006 года, в Берлин. Межкультурные и языковые сдвиги в случае Тавады — не просто страницы биографии, а художественный принцип. Помимо родного японского, она пишет на немецком, нередко строит тексты на игре слов и созвучий, в ее рассказах постоянно что-то куда-то смещается, едет, что-то во что-то превращается и перетекает. Фрагменты притч и народных сказаний монтируются с путевыми заметками, дневниковыми записями и воспоминаниями — звучит, быть может, не очень-то оригинально, но читается свежо и легко, не в последнюю очередь за счет сочетания лирической отстраненности в духе Кавабаты и Акутагавы с мягкой иронией. А еще с ее героиней легко солидаризироваться, поскольку она находится в перманентном дрейфе между образов, культур и сюжетных обрывков, оторвана от фиксированного места — в общем, очень современна.

«— Выгляни в окно! Москва! — воскликнула Маша. — Ты видишь ЕЕ? Москва! 

— Что же ты наделала? — забранилась бабушка на женщину. — Из-за тебя вся деревня осталась без огня! Ты должна принести в жертву своего ребенка, иначе мы все умрем от холода! 

Мать причитала и плакала от отчаяния, но ничего изменить не могла.

— Выгляни в окно! Наконец-то приехали! — крикнула Маша. Поезд замедлял ход. 

Когда ребенка положили на очаг, из маленького сердца вырвались языки пламени, и вся деревня осветилась так ярко, словно на землю прилетела огненная птица. В огне было видно, как владычица огня взяла ребенка на руки и растворилась в средоточии света».

Цезарий Гейстербахский. Диалог о чудесах. СПб.: Наука, 2026. Перевод с латинского С. Иванова. Содержание

Будущий цистерцианский монах приходит в Клерво, намереваясь дождаться пострига, получить доступ к церковной утвари, украсть ее и исчезнуть. План удается реализовать, но не полностью: облачение так сильно влияет на злоумышленника, что вскоре он становится образцовым иноком, а затем и приором. Для Цезария Гейстербахского это убедительное доказательство того, что благодать Божья справляется со своими задачами, а для нас с вами — интересная литература.

Таких историй в «Диалоге о чудесах» — сотни. Цезарий, монашествовавший (неплохое слово) в обители неподалеку от Кельна, составлял эту книгу примерно с 1219 по 1223 год. Он распределил материал по двенадцати разделам — от обращения и исповеди до бесов, видений и посмертного воздаяния — и придал ему вид беседы монаха с любознательным послушником. Ученик просит объяснений и уточнений по тем или иным духовным вопросам, наставник ни в чем ему не отказывает. 

Высокие материи постоянно сталкиваются здесь с беспорядком повседневной жизни, а чудо не отменяет быт, но находит себе место среди хозяйственных забот, поездок, монастырских споров и церковной бюрократии, и именно из-за обилия подробностей дело не ограничивается перечислением популярных средневековых суеверий. Цезарий записывает услышанное почти как репортер: называет свидетелей, уточняет, кто поделился той или иной историей, даже высказывает некоторые сомнения. Сергей Иванов в большой статье и комментариях восстанавливает контексты этих рассказов, отделяет устное творчество от книжных заимствований и показывает, как автор превращал монастырские разговоры в exempla — короткие назидательные сюжеты для проповеди.

«Во времена римского короля Конрада, когда святой Бернард проповедовал крест в Льеже, один каноник городского собора, простершись в молитве перед алтарем, услышал такой глас, ниспосланный с небес: „Выйди и услышь, Евангелие ожило!“ Тотчас поднявшись от молитвы, он вышел и нашел святого мужа, проповедовавшего крест против сарацин; одним слушателям он выдавал знак креста, других принимал в орден. Тронутый проповедью и внутренне настроенный устроением Святого Духа, каноник принял крест, но не заморского похода, а орденский, полагая, что скорее можно приблизиться к спасению, если запечатлеть долгий крест в душе, чем если на время нашить короткую полоску на одежду».

Анна-Мария-Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье. Мемуары герцогини де Монпансье, дочери Гастона Орлеанского, брата Людовика XIII, короля Франции. СПб.: Симпозиум, 2026. Перевод с французского И. Креймера

Анна-Мария-Луиза Орлеанская, вошедшая в историю как Великая Мадемуазель, была из числа тех мемуаристов, которым тесно в рамках одного жанра, а ее «Мемуары» — одновременно семейная хроника, набор политических свидетельств, галерея характеров и подробная автобиография. Впервые переведенная на русский язык книга позволяет увидеть XVII век не как сложившийся и завершившийся исторический этап, но изнутри, глазами человека, который еще не знает, чем закончится Фронда, кто победит при дворе и какое место достанется ему самому. 

Первые страницы написаны как начало романа тех времен: удаленная от двора героиня пытается понять, чем занять себя в деревенском одиночестве, и решает обратиться к воспоминаниям. Семейные невзгоды, воспитание, придворные знакомства и матримониальные планы быстро сливаются с миром французской политики: королевы, принцы крови, кардиналы и фавориты описываются Орлеанской как родственники, соперники, союзники и люди, которых приходится терпеть за обедом.

Особенное достоинство книги заключается в темпераменте рассказчицы, которая безо всяких колебаний сообщает читателям, кто ей понравился, кто показался смешон, кто говорил глупости и чье общество было невыносимо. Она не скрывает ни честолюбия, ни обид, ни уверенности в собственном статусе — отсюда проистекает редкая для старинных мемуаров живость и множество сюжетов, где в большую историю вклиниваются неудачный визит или сорванная помолвка. Но, разумеется, светские анекдоты тут не главное: Великая Мадемуазель была активной участницей Фронды и писала уже после поражения, в ссылке, поэтому ее воспоминания в значительной степени посвящены этому знаменитому аристократическому мятежу и тому, как аристократы, уверенные в своем праве управлять страной, постепенно уступили место абсолютной монархии Людовика XIV.

«Г-н Кардинал прибыл в последний день 1650 года, исполненный гордости и торжества; я никогда не видала его таким радостным. Королева болела еще с самого Пуатье и пока не вставала с постели. Я вошла к ней, и она спросила:

„Племянница, вы уже виделись с Кардиналом?“ Я ответила, что еще нет. Король, который тоже был у Королевы, подошел ко мне и очень учтиво приветствовал меня, почти преклонив колено. Я подняла его, мы обнялись и обменялись любезностями».

Филипп Никитин. Крещенные по вере. Баптисты в России в ее прошлом и настоящем. М.: Издательство ББИ, 2026. Содержание

Автор этой книги (и, к слову, постоянный автор «Горького») Филипп Никитин по достижении совершеннолетия оставил баптистскую церковь, стал одним из тех, кого в общине называют «детьми верующих родителей». Однако он просит не воспринимать «Крещенных по вере» как книгу бывшего баптиста о баптизме. Более того, ее автор не теряет надежды когда-нибудь вернуться в среду, которая его воспитала. 

Действительно, многие откровения бывших адептов тех или иных вероучений полны инвектив в адрес вчерашних братьев и сестер, отцов и матерей, а заодно сожалений о безвозвратно потраченном времени и упущенных возможностях, которые предлагает мир вне Бога или какой-либо другой силы. Не такова книга Никитина, принимающего свой личный опыт с благодарностью, и труд его — своего рода средство эту благодарность выразить. 

«Крещенные по вере» представляет собой краткое, но содержательное изложение истории баптистов России, основ их веры и жизненного уклада. Книга обращена прежде всего к людям светским, «неверующим», выражаясь языком баптистской субкультуры, и терпеливо отвечает на вопросы, которые регулярно приходится слышать автору от самых разных людей. Например, почему в семьях баптистов так много детей. 

Отдельные главы посвящены участию советских последователей этого учения в диссидентском движении: работе правозащитного Совета родственников узников, демонстрации баптистов у здания ЦК КПСС в 1966 году, ставшей крупнейшим гражданским выступлением в период между войной и перестройкой, репрессиям в отношении верующих. 

Книга также призвана развеять многие мифы и предрассудки, связанные с баптистами в России и стигматизирующие последователей этого направления христианской веры, заставляющие человека со стороны думать о них как о чужеродных элементах российского общества. В этом автору помогает личный опыт, которым он доверительно делится с читателем. 

«Собрание — синоним слова „богослужение“. Филолог М. М. Савина предполагает, что на обозначение собраний как богослужений повлияла советская действительность с ее партийными собраниями, профсоюзными собраниями и т. д. Однако в качестве синонима слова „богослужение“ его употребляли уже участники евангельско-баптистского движения.

Папа рассказывал мне историю, которая, возможно, является легендой, но которая вполне могла произойти. Она показывает, как знание субкультуры помогало баптистам выявить чужого. Советский Союз, на баптистское богослужение пришел незнакомый человек, представляющийся единоверцем. У баптистов есть подозрение, что это недоброжелатель, и, чтобы его проверить, ему предлагают начать собрание (у баптистов — выйти за кафедру и произнести молитву). Человек встает за кафедру и произносит: „Собрание объявляется открытым“».

Андре дю Буше. Воздух. М.: SOYAPRESS, 2026. Перевод с французского Ивана Курбакова. Содержание

Андре дю Буше (1924–2001) относился к кругу европейских послевоенных поэтов первейшего ряда, был другом и единомышленником Ива Бонфуа и Пауля Целана — авторов, считающихся чрезвычайно сложными, герметичными, скупость выразительных средств сделавших главным инструментом возвращения этой самой выразительности в поэзию. 

В отличие от Бонфуа и Целана, дю Буше, увы, не так хорошо известен и изучен в наших краях, хотя нельзя сказать, что его не издавали: отдельные публикации можно без труда найти в профильных изданиях, печатных и электронных, сборник «Пустая жара» в начале 2000-х выпустило О.Г.И., а перевод его эссе о Николя Пуссене был включен в знаковую книгу Издательства Ивана Лимбаха «Пространство другими словами. Французские поэты ХХ века об образе в искусстве» — наряду с аналогичными вещами, например, Сэмюэла Беккета, Анри Мишо и Антонена Арто. И все же для молодого поколения ценителей модернистской поэзии эта книга, в которую вошли сборники «Воздух» и «Или же солнце», наверняка станет если не откровением, то точно открытием. 

Первое, что бросается в глаза, когда открываешь книги дю Буше, — ослепительная белизна бумаги. Морозный воздух, вынесенный в заглавие, будто обретает плоть, в которой парит пока что живое человеческое слово. Как замечает переводчик Иван Курбаков, стихи эти будто рождены в недрах зимы. Но зима — это не только леденящий тело и душу холод, это еще и свет, чище которого не увидишь. И света в поэзии дю Буше порой больше, чем лирического субъекта, — как и положено в европейской послевоенной поэзии, пережившей свой жестокий век. 

Белое фойе
пламенеет
следуя за шнуром

свет никнет с ветром

как огонь в клетке

все чем владею
возвращается ко мне

тяжко

быть

землей
смеха ради.