Триумф безволия

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Shida Bazyar. The Nights Are Quiet in Tehran. Scribe UK, 2025. Translated from German by Ruth Martin

Роман Шиды Базьяр «В Тегеране ночи тихие» (Nachts ist es leise in Teheran, 2016, английский перевод Рут Мартин — 2025) собрал несколько престижных немецких премий (Blogger Literary Award, Ulla Hahn Prize, Uwe Johnson Prize) и вошел в шорт-лист Международной Букеровской премии 2026 года. Семейная хроника иранских беженцев, охватывающая четыре десятилетия, получила широкое международное признание, а вместе с ним — переводы на датский, французский, турецкий и фарси. Но за фасадом официального триумфа скрывается текст, который при внешней поддержке левой идеи невольно обнажает ее несостоятельность, а вместо исследования исторической травмы предлагает ее коммерческую эксплуатацию.

Революция как миф

Роман начинается с событий 1979 года — свержения шаха Резы Пехлеви и установления Исламской Республики. Движущей силой переворота назван союз трех сил: «аятолла, „Туде“, моджахеды». При этом из трех участников коалиции в романе полноценно показаны только коммунисты из партии «Туде». Указывается, что основное преимущество сторонников аятоллы — массовая поддержка: «за ним стоял народ, на нашей стороне был интеллект». «Интеллектуальное превосходство» коммунистов, однако, прикрывает полное отсутствие программы. Вместо четкого плана — лозунги и общие места: «классовая борьба, радикальная смена институтов, диктатура пролетариата», «Да здравствует социализм, да здравствует наша родина, наша жемчужина, наш Иран!» Стратегия подменяется слепой верой: «в новой жизни нет места сомнениям, и мы не колеблемся», а «пацифизм» — стихийным насилием: «Разрушайте банки… забрасывайте камнями кинотеатры, рассадники непристойности».

Бехзад, главный герой первой части, активно распространяет революционный миф о самопожертвовании: «Мир, который мы строим, нам не принадлежит. У нас ничего нет». Он рассказывает культовую сказку Самада Бехранги о «Маленькой черной рыбке», пожертвовавшей собой ради других, и носит изношенные туфли в знак солидарности с народом. В конце первой части, после победы сторонников аятоллы и разгрома коммунистов, Бехзад женится и буквально «переобувается»: в последнем предложении первой части молодожены смотрят на свои изящные туфли («не те, что мы носили на улице»). Во второй части он и его семья оказываются в эмиграции.

Исступленная эмоциональность повествования Шиды Безьяр невольно обнажает несостоятельность революционного энтузиазма, не подкрепленного опорой на реальную социальную базу и трезвым расчетом. Сюжет романа подсказывает: если общество не созрело органически, оно не сформулирует ни цели, ни четкого плана борьбы и социального преображения. В таких случаях революционный прыжок способен лишь сломать институты и привести к власти наиболее жестокую и организованную силу.

Иммиграция как травма

Во второй части романа звучит голос Нахид, жены Бехзада, для которой иммиграция становится поводом для бесконечной жалобы. Нахид презирает немцев, их быт, язык и культуру. Повсюду ее окружают грязь и дурные запахи: «потеющие дети, немытые волосы и немецкая еда». Запад для нее — искусственный, нечистый, поверхностный. Иран же — подлинный, чистый, глубокий.

Ее страх перед депортацией соседствует с отвращением к стране, которая дала ей убежище: «Иногда мне кажется, что всем нам не помешало бы пройти психологическое обследование, — тогда нам сразу одобрили бы прошения об убежище». В конце второй части вновь происходит внезапная перемена: Нахид меняет свое мнение о немецких женщинах («Я думаю, какие же они милые») и соглашается на поступление в немецкий университет. Ее аргумент — «я вдруг чертовски устала» — звучит как отговорка. Автор не показывает внутренней борьбы, не дает героине времени переосмыслить свою позицию. Перемена происходит по сюжетной необходимости, а не в соответствии с внутренней логикой развития персонажа.

Иммигранты первого поколения в романе молчат о своих истинных чувствах, скрывают мысли, но наедине друг с другом жалуются на непонимание жизни в чужой стране и инородность окружения. Второе поколение также неспособно ни отстоять «свой» Иран, ни стать связующим звеном между разными культурами. Старшая дочь Бехзада, Лале, радуется: «Все время думаю, как здорово, что Ясамана и Мари так и не познакомились». Она не пытается подружить между собой своих подруг, иранку и немку, или научить их понимать взгляды друг друга. Ее брат Мо участвует в протесте немецких студентов, но не принимает его всерьез; в тот же вечер он заявляет, что ему лучше скрывать свое происхождение («Скажу, что я из Испании. Или из Аргентины. Или из Узбекистана»). Он полон смятения по отношению к собственной идентичности, не может решить вопрос, кто же он теперь, — и просто перестает искать ответ.

Отстраненность обнаруживается и в эпилоге: подросшая Тара, младшая дочь Бехзада, показана как «крутой» персонаж без содержания. Она бросает окурки на землю возле заправки, заявляет о готовности пойти на подлог («если придется подделывать подписи, я готова»), ее речь насыщена брутализмами: «чертов мир», «вот дерьмо». Она феминистская активистка, лесбиянка, работает в кризисных зонах, но мы не знаем кем и не видим ее за работой. По сути, это персонаж-функция, сделанный из бумаги, чье назначение — поставить галочку напротив графы «современный прогрессивный активизм».

Нацизм как риторическое оружие

Тема нацизма в романе Базьяр также выполняет не историко-рефлексивную, а инструментальную функцию. Нахид вспоминает о Гитлере при первом же взгляде на немецкую столицу: «мне повсюду видится образ фюрера…». Она обвиняет немцев в утрате бдительности: «их перестало волновать, работают ли у них в университетах нацисты». При этом история самого немецкого общества, его внутренней борьбы с нацизмом и репрессий против несогласных, сложный процесс проработки прошлого (Vergangenheitsbewältigung), героиню не интересует.

Она утверждает культурную неспособность немцев к глубокому чувству: «когда я пыталась читать немецкие стихи, они вдруг показались мне сухими… притворными, сухими и холодными», — и безапелляционно заявляет: «Они никогда не опубликуют ни строчки из Хафиза, им просто не понять, что это такое…» А между тем еще в 1816 году Гёте, вдохновленный Хафизом, создал «Западно-восточный диван» — литературный и культурный мост между Востоком и Западом.

Автор — голосом Лале — лишь однажды упоминает об официальном антисемитизме, принятом в Иране («„Мы не признаем существования Израиля“… я произнесла это совсем тихо»). Но Лале зачитывает эти слова с карточки на уроке: они навязаны ребенку и не содержат личной рефлексии по вопросу об отношении к евреям.

В сущности, роман Базьяр демонстрирует все признаки селективной эмпатии, когда критика Запада разрешена и поощряется через призму исторической вины европейских государств, а рефлексия над пороками собственного общества старательно замалчивается.

Язык потери

Роман построен полифонически: пять голосов, сменяющих друг друга на протяжении четырех десятилетий (1979–2009), и разомкнутый эпилог, где время теряет определенность, как и судьбы героев. Однако вместо общего диалога перед нами — монологи людей, которые не слышат друг друга. Вместо преемственности — разрыв. Каждое поколение транслирует не столько накопленный опыт, сколько свою усталость.

Автор отказывается от традиционного оформления прямой речи. Кавычки и глаголы «сказал/сказала» почти исчезают, уступая место несобственно-прямому повествованию. Это традиционный прием, стирающий границы между внешней действительностью и сознанием и погружающий читателя во внутренний мир персонажа, но он также позволяет автору избегать прямых оценок, скрываясь за полифонией голосов.

Повторы — главное выразительное средство романа. У Бехзада они выражают попытку удержать реальность, у Нахид фиксируют отчуждение, вызванное дурными запахами и грязью: «Я смотрела на переполненные мусорные контейнеры, воняющие рыбой… Я смотрела на автомобили… ни номеров, ни владельцев». У Лале  выражают тревожность и беспомощность: «Цена, риск, последствия». У Мо — циничное дистанцирование: «Почему Клаус Клебер никогда не говорит о том, что происходит на самом деле?.. Почему бы Петеру Мецгеру просто не отправиться в тюрьму Эвин и не проверить все самому?»

Пассивный залог в тексте используется систематически, словно бы снимая с персонажей ответственность: «Нашим родителям говорили…», «нам оставалось радоваться…», «нас послали в школу», «нас отправили в Федеративную республику…». Герои не творят свою судьбу — они ее переживают. Активный залог встречается только в идеологических и эмоциональных восклицаниях: «Я пророчествовал об этом», «Да здравствует социализм!». Стоит речи зайти о реальных действиях — персонажи обращаются к пассивным конструкциям.

Тиражи вместо идеи

Герои Шиды Базьяр не могут предложить никакой альтернативы; большинство из них осуждают капитализм, но живут в нем. Их идеология сводится к оправданию собственной слабости. Текст романтизирует политический активизм и историческую травму, но лишает героев настоящей ответственности за поступки. Вместо реального переосмысления своего места в мире персонажи регулярно «выгорают» и уступают соблазнам бытового комфорта.

Роман наглядно демонстрирует современную деформацию классической левой идеи, когда универсальный интернационализм вытесняется эгоистичной «оптикой жертвы». Для аутентичной концепции коммунизма важен глобализм, в котором классовое выше национального. У Шиды Базьяр боль и трагедия иранцев абсолютны, а проблемы не-иранцев (немцев) смешны и ничтожны. Коммунистическая идея призывает к преобразованию мира через действие: преодолению отчуждения, борьбе за всеобщее равенство. Герои Базьяр принимают помощь от немецких друзей и одновременно презирают их вместе с их протестами. Персонажи романа исповедуют не классический коммунизм, а современный постколониальный «этнокаприз». Они активно оперируют левой терминологией, носят соответствующие значки, поздравляют друг друга с Первым мая, но их коммунизм заканчивается там, где начинается личный интерес.

Главный секрет успеха романа «В Тегеране ночи тихие» — двойная коммерческая адресация. Западному читателю предлагаются квир-активизм, фем-дискурс и клишированные мечты о верховой езде и классической музыке у камина. Постколониальной аудитории — риторическое превосходство восточной культуры. Никто из второго поколения иммигрантов не собирается возвращаться в Иран. Их этноцентризм оборачивается диванным патриотизмом.

Вот почему роман Шиды Базьяр — это не глубокое исследование исторической травмы или трудностей интеграции в чужом обществе, а тщательно сконструированный литературный продукт на рынке, где продается право на вечную обиду для одной стороны и ощущение «прогрессивного милосердия» для другой. Социальный раскол тут конвертируется в тиражи, переводы и литературные премии. Это история поражения, которая выдает себя за историю борьбы, но не порождает ни настоящей идеи, ни реального движения.