Сны о чем-то большем

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Laila Lalami. The Dream Hotel. Pantheon Books, 2025 

Инфраструктура страха

Роман Лайлы Лалами «The Dream Hotel» — его название намеренно неоднозначно и может быть переведено и как «Отель мечты» и как «Отель сновидений» — вышел в начале 2025 года. Книгу сразу заметили ведущие англоязычные издания, включили в лонг-лист Women’s Prize for Fiction и в шорт-лист премии Эдгара По (редкий случай для сложной социально-философской прозы — как если бы модель автомобиля получила признание от известного косметического бренда). Ее хвалят за остроту и актуальность. И действительно, Лалами удалось написать пугающе убедительную антиутопию о том, как демократическое общество незаметно превращается в техно-капиталистический тоталитаризм.

Но «Отель мечты» предлагает больше, чем точный прогноз, так как попутно отражает современные идеологические тупики. Роман блестяще ставит диагноз и оказывается совершенно беспомощен, когда дело доходит до рецепта лечения болезни. Более того, его успех во многом построен на тех самых механизмах, которые он пытается критиковать.

Действие происходит в Америке ближайшего будущего. Главная героиня Сара, историк-архивист, дочь марокканских иммигрантов, возвращается в США из Лондона, и в аэропорту Лос-Анджелеса ее задерживает полиция. Причина — не правонарушение, а «высокий индекс риска», который вычисляет алгоритм на основе… сновидений, присущих проверяемому лицу. Сара попадает в центр временного содержания «Мэдисон» — бывшую начальную школу, где нет вышек и колючей проволоки, а задержанных называют «свободными, под наблюдением» (Free, Under Observation). Надзиратели объясняют: это не тюрьма, вы не отбываете срок. Но покинуть «Мэдисон» нельзя.

Лалами искусно показывает, как государство делегирует карательные функции частным корпорациям. Так, Safe X получает прибыль за каждого задержанного, а Dreamsaver Inc. собирает данные о сновидениях жителей США и продает их государству. Технологии, которые изначально создавались для пользы общества (ускоренный паспортный контроль, улучшение качества сна), оказываются троянским конем тотальной слежки.

Что особенно ценно, Лалами не выдумывает все с нуля. Она отталкивается от деятельности реальных американских институтов, таких как погранично-таможенная служба (CBP), администрация транспортной безопасности (TSA), спецслужбы, получившие доступ к данным об авиапассажирах и их передвижении (PNR-записям) после терактов 11 сентября 2001 года. И Лалами показывает, как весь этот «театр безопасности» (термин Брюса Шнайера) закономерно перерастает в тоталитарную реальность. Унизительные досмотры в аэропортах, отказ от приватности, превентивные аресты — все это уже существует и сегодня. Автор «Отеля мечты» лишь экстраполирует эту логику.

Идеальная жертва

Сара — дочь физика-иммигранта и журналистки, вынужденной бежать из Марокко. Ее детство и взросление были не слишком завидными: волдыри вместо приятных впечатлений о Гранд-Каньоне, изнасилование в юности, равнодушие отца, впоследствии окончательно замкнувшегося в себе, смерть брата, эмоционально безучастный муж. В «Мэдисоне» к этому добавляются удары электрошокером, унижения, произвол надзирателей. 

Лалами делает ставку на наслаивающийся эффект страданий. Более того, образ Сары конструируется по модели «универсальной жертвы»: женщина, мусульманка, ███████████, дочь иммигрантов, разлученная с детьми мать. Каждый маркер работает на усиление эмпатии. Это прагматичный прием, и он себя оправдывает: книга стала бестселлером, получила награды.

Но именно здесь возникает первый диссонанс. Идентичности главной героини романа сосуществуют, не вступая в противоречие друг с другом: Сара строго соблюдает пост и правила молитвы, матерится на мужа, вступает в ███████████████ связь в центре «Мэдисон» и не носит хиджаб. Автору важно охватить максимум уязвимых групп, без оглядки на то, пострадает ли от этого глубина характера героини. Сара рискует остаться для читателя лишь набором травм и идентичностей — израненный, изгаженный человек в рабочем комбинезоне на высоких шпильках, со стетоскопом на шее, ковбойской шляпой на голове и балалайкой в руках.

Роман состоит из семи частей, перемежающихся документальными вставками: отчетами, письмами, стенограммами. Эти детали разработаны с большим мастерством: они создают иллюзию фактической достоверности и дают читателю ритмическую паузу. Но вместе с тем повествование то и дело прыгает из настоящего в прошлое, прерывается снами и воспоминаниями. Автор объясняет это принципом: «Сара измеряет время не днями и часами, а вехами». Однако структурно такое оправдание не работает. Деление на семь частей выглядит механическим, а не логически выверенным.

Особенно натянутой выглядит линия Джулии Ренстром — «теневого двойника» Сары, агента под прикрытием, внедренного в центр «Мэдисон». Джулия — технократ, оправдывающий любые средства «высокой целью». Ей в романе отводится отдельная часть, но ее сюжетная арка обрывается. Разоблачение агента под прикрытием происходит благодаря опечатке в электронном письме. А затем в первой же поисковой выдаче в интернете Сара наталкивается на архивную фотографию двадцатипятилетней давности, где Джулия случайно попала в кадр.

Не менее случайным выглядит финал книги. На слушании об ускоренной оценке (expedited assessment) поведения Сары, где комиссия явно склоняется к продлению срока ее пребывания в центре, внезапно появляется директор «Мэдисона» (безликий CRO) и, вопреки логике процедуры, отпускает Сару на свободу. Причина кажется прагматичной: она стала «неудобным винтиком», мешающим бизнесу системы. В реальности корпорации выгоднее изолировать бунтовщицу, а не создавать опасный прецедент. В особенности, имея на нее компромат.

Так сюжетная логика приносится в жертву требованиям маркетинга — героиню должен ждать непременный хеппи-энд.

Иллюзия борьбы 

Сара, унаследовавшая от родителей две стратегии поведения (свойственное отцу подчинение и абсурдистский саботаж матери), попав в «Мэдисон», сначала пытается быть «тихой и послушной». Когда подчинение перестает работать, переключается на саботаж: отказывается от труда, агитирует других, шантажирует старшего надзирателя Хинтона. Но речь не об эволюции личности, а лишь о смене опций в рамках заложенного с детства поведенческого фундамента.

В какой-то момент Сара отвергает сделку Хинтона — получить обратно свой дневник снов в обмен на выход на работу. «Нет, оставь себе», — говорит она, демонстрируя моральную твердость. Однако в финале, столкнувшись с реальным шансом выйти на свободу, она подписывает соглашение об отказе от претензий, оставляя остальных задержанных в «Мэдисоне».

Тойя, еще одна задержанная, — первая, кто поддерживает идею Сары о саботаже и прекращает работу в «Мэдисоне» (ее роль в романе — специалист по праву, она исследует и комментирует законодательство, но лидером и инициатором является Сара). Освобождают не одну Сару, вместе с ней выпускают и Тойю. Это создает иллюзию коллективного освобождения. Но на самом деле обеих зачинщиц просто удаляют из системы, оставляя остальных задержанных без лидеров. Никто не наказан, система не дрогнула.

После освобождения Сара произносит пафосный манифест: «Свобода — это не чистый лист… она может быть написана только в компании других». Но за этими словами не стоит никакого плана. Она не знает, как помочь тем, кто остался в «Мэдисоне». Ее звонок Тойе и декларация о намерениях — риторическая завеса, скрывающая капитуляцию обеих.

Одна из живых и многообещающих линий романа — идея выпускать рукописный журнал (zine) для задержанных. Сара предлагает изготовить один экземпляр и передавать его из рук в руки. Кажется, это рождение настоящего подпольного сопротивления. Но линия обрывается, журнал так и не выходит. Автор либо понимает, что в условиях тотальной слежки подобный проект утопичен, либо не знает, как развить эту линию. Символ остается символом, не воплотившимся в действие.

При всей остроте социального диагноза Лалами не замечает — или сознательно обходит — три фундаментальных вопроса, без решения которых любая борьба за справедливость остается лишь риторикой.

Во-первых, образование. В романе блестяще показано, как школа превращается в центр изоляции. Но при этом отсутствует представление о всеобщем образовании как базовом механизме, предоставляющем знания каждому, независимо от его статуса и дохода. По ходу действия Сара читает историческую книгу, Тойя — жанровую, но это лишь штрихи к их портретам, а не осмысление роли образования в преодолении социальной депривации.

Во-вторых, гуманитарное знание. Джулия Ренстром — технократ, который помогает корпорации манипулировать людьми. Капиталу выгодны «технари», создающие прибыль здесь и сейчас; гуманитарии не производят немедленной прибыли и потому маргинализируются. В романе нет рефлексии о дисбалансе между техническим и гуманитарным знанием. Хотя Сара — историк, способный осмыслить систему, она не доходит до осознания столь фундаментального противоречия; в этом одна из причин, почему она бессильна изменить систему или предложить план сопротивления. А ведь именно гуманитарное образование с его моральными ориентирами и критическим мышлением могло бы стать основой для солидарности и примирения.

В-третьих, медицина. В мире «Отеля мечты» здравоохранение — коммерциализированный придаток корпоративного надзора. Но автор не поднимает вопрос о праве каждого на доступную медицину, о барьерах, которые делают лечение привилегией. Даже в романе о тотальном контроле эта тема остается за кадром.

Эти слепые пятна не случайны. Они отражают общий тупик современной левой мысли: стремление сфокусироваться на частной борьбе за идентичности, которая атомизирует общество, вместо того чтобы консолидировать его вокруг базовых социально-экономических требований. Капитал охотно терпит вторичную критику в свой адрес и даже поддерживает конфликт идентичностей — потому что это не угрожает его доходам. Более того, он давно научился присваивать критику идентичности и превращать ее в товар.

Доступная медицина и доступное образование — это не идеологические лозунги, а инфраструктура человеческого достоинства. Без них любые разговоры о правах, идентичности или справедливости остаются риторикой. Это те основания, без которых человек физически не может быть свободным: больной и неграмотный не способен реализовать никакие права. Баланс между гуманитарным и техническим образованием — более тонкое, но тоже необходимое условие. Техническое знание без гуманитарного порождает эффективных менеджеров, которые могут построить «Мэдисон» и считать это оптимизацией. Гуманитарное знание без технического остается бессильным красноречием. Только их баланс создает способность к критическому мышлению и эмпатии, которые не дают укорениться алгоритмическому тоталитаризму.

Сара сама формулирует этот принцип, отказываясь от сделки с Хинтоном: «Заботиться о своих интересах» — это путь, который привел ее к потере достоинства. Но когда перед ней встает реальный выбор, она поступает наоборот.

Тем не менее «Отель мечты» стоит читать. Роман наполнен яркими образами, содержит пугающе реалистичный прогноз и предлагает честный разговор о том, как алгоритмы и корпорации уничтожают приватность.

Героиня Лалами — не Энди Дюфрейн, который не просто выходит на свободу, а годами роет подкоп и в финале добивается ареста директора тюрьмы. И не Рэндл Макмерфи, чья гибель заставляет пациентов бежать из лечебницы. Сара — человек, которого случайно выпустили из тисков системы подавления. Система не побеждена, не наказана и даже не разоблачена. Конечно, автор не обязан выступать с политическими прокламациями или предлагать рецепты от всех болезней. По сути, «Отель мечты» — это блокбастер, супергерой которого в последний момент покидает поле боя, оставляя других в беде. Лалами лишь показала будущее демократической системы, зараженной вирусом тоталитаризма. И тем самым невольно продемонстрировала идеологический кризис тех, кто пытается ему противостоять.