Снежный ком фейклора

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Федор Панфилов. Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков. М.: Бомбора; Эксмо, 2026. Содержание

«Славянское фэнтези» переживает очередной ренессанс на одной шестой части суши. «Молодые взрослые» зачитываются любовно-романтическими историями с псевдорусским колоритом. На площадках цифрового самиздата цветет и пахнет (не всегда аппетитно) «бояр-аниме», сгенерированное нейросетями. Авторы комиксов доверительно сообщают, что русы против ящеров, но не против ящерок, а сказочный человек-булка шумно борется за внимание кинозрителей с заморским человеком-пауком. Красота! Как писали советские классики: «инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился...»

Однако разобраться, как формировался и как менялся канонический образ сказочной домонгольской и дохристианской Руси, к которому обращаются художники, композиторы, режиссеры, литераторы и прочие представители поп-культуры, до недавнего времени никто почему-то не пытался. Нет, конечно, нам доступны многочисленные научные и энциклопедические статьи разной степени убедительности, монографии на отдельные узкие темы, вплоть до книги Константина Богданова «О крокодилах в России. Очерки из истории заимствований и экзотизмов» (2006). Но вот обобщить и систематизировать весь этот пестрый материал первым рискнул Федор Панфилов, историк-медиевист, выпускник истфака МГУ, кандидат исторических наук, сотрудник Музея Московского Кремля. Получилась живая и емкая научно-популярная книга, которую можно рекомендовать отнюдь не только условным «поклонникам жанра». Правда, не исключено, что некоторых неофитов, которые с чрезмерной серьезностью относятся к сомнительным «славянским древностям», выводы автора огорчат и даже шокируют.

У книги Панфилова два подзаголовка, и один из них — «Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков» — не совсем точен. В предисловии сам автор так определяет границы поп-культуры: 

«Обычно массовую, или популярную, культуру противопоставляют культуре элит, а также народной культуре. Элитарная культура потребляется узким кругом людей и зачастую сложна для восприятия. Народная же культура, хотя и охватывает большие массы людей, традиционна, статична и сопротивляется изменениям. Массовая культура, напротив, постоянно меняется. Неизменным остается лишь то, что она охватывает большую часть общества, активно им потребляется и воспроизводится в разных сферах, от повседневного быта и развлечений до средств массовой информации и рекламы». 

Между тем рассказывает Федор Панфилов не столько об эволюции образа сказочной Руси, сколько о том, откуда этот образ взялся, из каких источников веками черпали фактуру русские и зарубежные интерпретаторы.

Сегодня мы можем без труда получить представление о жанровом каноне по фильмам Роу и Птушко, по полотнам Васнецова, операм Глинки и Римского-Корсакова, сказкам Пушкина, в конце концов, по сочинениям русских классицистов включая матушку-государыню Екатерину II. Но откуда подробности о сказочных героях и былинных богатырях, о повседневной жизни, обрядах и ритуалах древних славян узнали Васнецов, Глинка, Пушкин? Очевидно — из устных рассказов, собранных и опубликованных фольклористами, из работ историков-современников, в редких случаях напрямую из летописей и воспоминаний иноземных путешественников. И вот тут начинается самое интересное, самое фантастическое, то, что выводит работу Панфилова из тематической ниши «исследования жанра» и придает ей дополнительный вес.

Главная проблема в том, что, несмотря на века исследований, наши знания о дохристианской Руси остаются довольно скудными и фрагментарными. Мы до сих пор не имеем четкого представления о раннем этногенезе славян и о происхождении русской государственности. Скифо-сарматская гипотеза, которую так любили русские поэты Серебряного века, давно признана несостоятельной (нет, не скифы мы, не азиаты мы, простите, Сан Саныч), к норманнской, антинорманнской и хазарской теориям тоже накопилось изрядное количество вопросов. Еще меньше нам известно о древнерусском языческом пантеоне: в письменных источниках, подлинность которых убедительно доказана, упомянуто только несколько имен и атрибутов славянских богов. Какое место они занимали в общей иерархии, какие функции выполняли, насколько распространенными были их культы, как долго существовали — все это тонет в тумане неизвестности. Кроме того, от монахов-летописцев вряд ли стоит ждать непредвзятого отношения к языческим идолам, и даже имена богов могли исказиться в результате ошибок бессчетных переписчиков, на это тоже приходится делать скидку.

Три века эти зияющие пустоты заполняла кабинетная мифология (то есть красочные, но ничем не подтвержденные предположения) или так называемый фейклор, сознательный вымысел, более-менее изобретательные мистификации вроде «Велесовых книг». Руку к созданию «фантастической Руси» приложили многие серьезные ученые — от Михаила Васильевича Ломоносова, придумавшего целую группу славянских богов, до академика Бориса Александровича Рыбакова, крупного и влиятельного историка, чьи бурные фантазии о русском язычестве сбили с толку несколько поколений выпускников советских истфаков. Внесли свой вклад и ранние собиратели фольклора, не гнушавшиеся переписывать собранный материал, чтобы облагородить его и привести в соответствие с духом эпохи. Даже великий, без дураков, фольклорист Александр Николаевич Афанасьев не избежал упреков в попытках подогнать факты под теорию.

Не удивительно, что эта фантастическая Русь, возведенная за последние три века буквально на пустом месте, эклектична до анекдотичности. Из романа в роман кочуют выдуманные боги Лада и Лель, Белбог и Ярило, разделение вселенной на Явь, Навь и Правь, якобы свойственное древним славянам. Идол Перуна с кошачьей головой и внушительным женским бюстом красуется на европейских гравюрах конца семнадцатого века. Гладко выбритые Илья Муромец и Соловей-Разбойник в напудренных париках, треуголках и камзолах по моде петровской эпохи гарцуют на московских лубках восемнадцатого столетия. Бородатые волхвы в легко узнаваемых греческих хитонах исполняют оперные арии. Древнерусские богатыри облачены в доспехи шестнадцатого, семнадцатого, восемнадцатого веков — из таких анахронизмов чуть менее чем полностью собраны полотна Виктора Михайловича Васнецова.

Что характерно, современников эта эклектика не слишком шокировала. В работах того же Васнецова «заклепочников» девятнадцатого века в первую очередь раздражали другие несообразности, часто мнимые. Федор Панфилов рассказывает, как реагировала русская пресса на появление картины «Ковер-самолет» в 1880 году: 

«Газета „Молва“ критиковала художника за неподвижность фигуры на ковре. Ведь хотя „нам неизвестна скорость движения ковра-самолета, но... надо полагать, что она не менее скорости хода нынешних усовершенствованных поездов“».

Автор «Фантастической Руси» справедливо подчеркивает, что это не уникальная ситуация для Европы последних столетий, скорее наоборот — типичная. Например, «кельтскую культуру» придумали британские романтики, механически объединив практики разных народов, а «религию друидов» изобрел преуспевающий лондонский плотник Генри Херл в 1780-х. С другой стороны, до начала девятнадцатого столетия образованное русское общество не подозревало о существовании огромного корпуса былин, сохранившихся на Русском Севере, и долго не могло поверить в их аутентичность: императорской Академии Наук пришлось провести тщательную проверку источников — история сама по себе увлекательная, на грани детектива.

При этом книга Панфилова начисто лишена разоблачительного пафоса и не претендует на сенсационность. Более того, автор искренне восхищается сказками Афанасьева, картинами Васнецова, кичевой сценографией «Русских сезонов» Дягилева, отдает должное буйной фантазии Ломоносова и академика Рыбакова. В общем, логично: тем, кто интересуется этой темой, история сотворения «фантастической Руси» в восемнадцатом — двадцатом веках известна давно, по крайней мере в общих чертах, эти мифы и мистификации уже не нуждаются в опровержениях. Заслуга автора в другом: он сумел выстроить связный нарратив из разнокалиберных кирпичиков, расставил все по полочкам и снабдил каждый тезис множеством примеров. И что немаловажно: изложил результаты своих размышлений живым русским языком. Веско, аргументированно, без журналистской развязности, но и без тяжеловесного академического волапюка.

Главная слабость этой книги, пожалуй, в непропорциональности: последнюю четверть «Фантастической Руси» можно было бы развернуть еще на пару томов сопоставимого объема. По мере приближения к финалу, концу двадцатого века и началу двадцать первого, анализа становится все меньше, а списков все больше. Постепенно автор переходит к беглому перечислению имен, названий, деталей, которые позаимствовали из славянского фольклора (а чаще фейклора) создатели книг, фильмов, комиксов, настольных и видеоигр. Ну это понятно: чем доступнее источники, достоверные или фейковые, тем проще представителям поп-культуры катить снежный ком «фантастической Руси», тем больше появляется новых текстов, фильмов, песен, игр. Стоило бы, конечно, и их как-то систематизировать, но это отдельная большая работа — возможно, когда-нибудь Федор Панфилов к ней вернется. Но не сегодня. Пока ему не до диковинных плодов: для начала хорошо бы распутать корни и не потеряться среди них самому.