Сколь это по-английски

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

В стране льда и огня. Забытые письма лорда Ройстона и мистера Пойнсетта из Российской империи. СПб.: Найди лесоруба, 2025. Перевод с английского Дениса Захарова и Аркадия Шаталова. Содержание

«Начало русской зимы крайне уныло. Это именно тот тип погоды — однообразной и полной мрака, — который не возбуждает дух и не придает сил. Холод причиняет мучения телу и угнетает разум. Дороги теряются в сугробах, деревья окутаны инеем, и повсюду снег словно саван, покрывающий лицо страны. В таких условиях не вызывают удивления хмурые лица большинства встреченных мною россиян». Так писал о нас в начале XIX века один американец, о котором еще поговорим, а пока отметим, что изменилось с тех пор немногое: американцу положено удивляться, что русские никогда не улыбаются. Ну и мы, конечно, делаными их улыбочками восхищаться не приучены.

Иное дело — слова. Слова иностранца важны, хотя так было не всегда. Московию начали описывать британские моряки, которые искали северный путь в Китай, а нашли Ивана Грозного, Англию заочно (и, в общем, безответно) полюбившего. Продолжили послы европейских монархов, приезжавшие в державу царей. Это все занимательное чтение — до сих пор занимательное, — но ни цари, не держава не интересовались особенно тем, что о них рассказывали, а часто — выдумывали.

А вот со времен имперских слово иностранца вызывает странный трепет. Екатерина Вторая лично, хоть и анонимно, отвечала французскому астроному Шаппу д’Оттерошу, чья книга о России ей очень не понравилась. В запрещенном сочинении маркиза де Кюстина искали горьких истин Герцен и прочие вольнодумцы. Статьями Кеннана, тоже, кстати, запрещенными, из которых впоследствии составилась книга «Сибирь и ссылка», зачитывался Лев Толстой. И так далее, вплоть до наших печальных времен, хотя вместо книг теперь — ленты новостей. Вспомните, например, что творилось с государственными агентствами, когда Москву посетил Такер Карлсон. Сообщения о славных его подвигах выходили едва ли не ежеминутно: «Такер Карлсон вышел из отеля!», «Такер Карлсон съел гамбургер!», «Такер Карлсон вернулся в отель!» Ну или стульчик вспомните, который заботливо поставили на Пасху в Храме Христа Спасителя для Эррола Маска.

Ладно, разумеется, на самом деле такой интерес понятен. И дело даже не в желании прилично выглядеть в глазах чужого. Все равно ведь редко это получается или даже никогда. Дело именно в том, что на тебя и твое смотрит чужой. Он видит не так. Он в привычном тебе, в том, на что ты внимания просто не обращаешь, видит нечто удивительное. И тебе позволяет увидеть тоже. Возможно, он при этом проклинает, возможно, клевещет. Перетерпим, это что-то вроде закона жанра, так уж у них принято. Ну и потом, может ведь и не клеветать.

Не знаю, универсальный ли это опыт, но для меня именно в этом и заключается прелесть сочинений иностранцев о России. От древних совсем и до современных. Подходящее, между прочим, слово — «прелесть». Богатое, точное. Бывает ведь и бесовская прелесть тоже.

Старинные сочинения интереснее. Мы здесь люди историоцентричные (извините за выражение), и хотя главный, а то и единственный русский вопрос теперь — вопрос к современности: «Как же так вышло-то?», но ответ принято искать в прошлом. Когда мы свернули не туда? В четырнадцатом? В двухтысячном? В девяносто первом? В тысяча девятьсот семнадцатом? При Петре? При Гостомысле? Ответа нет. Возможно, хорошо, что нет, иначе о чем бы мы спорили, но в поиске ответа слово иностранца, взгляд чужого — хорошее подспорье. И чем серьезнее у книги выдержка — тем крепче мысли, которые можно из нее извлечь.

И всегда радуешься, натыкаясь на новую старую книгу, которую досужий иностранец сочинил о богоспасаемой родине.

Сборник писем лорда Ройстона, путешествовавшего по России в 1806–1808 годах, — еще один повод порадоваться.

Юный британский аристократ, сын вице-короля Ирландии, с родины почти бежал — отец видел в нем политика, собирался пропихнуть в парламент, а он, видимо, считал себя поэтом, успел перевести (или пересказать, не исключено, что это более точное слово) поэму одного забытого древнего грека и убедил строгого родителя, что для развития талантов стоит отправиться в путешествие на континент. Однако на континенте шла война, Наполеон громил коалицию великих держав, и его целью стали не Италия и Франция, куда обычно отправлялись английские туристы, а Россия, до которой можно было добраться через Данию и Швецию. Гость, в общем, почти случайный, но вполне подготовленный: и книги своих современников, и записки старинных послов о дикой холодной Московии лорд Ройстон явно изучил еще до поездки.

И уже на въезде в Россию взялся за воспроизводство проверенных сентенций: «При пересечении границы между российской частью Финляндии и российскими владениями, управляемыми из Петербурга, разница между свободным крестьянством, исповедующим лютеранскую религию, и нацией рабов, погрязшей во всех суевериях греческой церкви, весьма ощутима». Или вот суждение вовсе вневременное: «В России люди не обременены обязанностью думать своей головой, а власть поделена между Императором, Кнутом, Штыком и Палкой». Вполне могло бы сойти за цитату из Кюстина. Или из Олеария, если бы в его время были в России императоры.

Да, важная оговорка, Ройстон пишет не книгу, Ройстон пишет письма — отцу, любимому дяде и паре приятелей, оставшихся в Англии.

В 1806 году Британская империя — союзница империи Российской, двери лучших домов Петербурга открыты для английского гостя, но ему в Петербурге скучно: свет интересуется только картами, даже на балах мужчины не ведут галантных бесед с дамами, в литературе у русских ничего достойного нет. У лорда был талант к языкам, сносно болтать по-русски он тоже быстро выучился, но, кажется, все-таки не настолько, чтобы такими вот безапелляционными суждениями о нашей литературе разбрасываться: Пушкину, конечно, еще только семь, но Державин главные свои стихи уже написал, и ода «Бог», к примеру, переведена на все основные европейские языки.

(Как удержаться от таких ремарок, как все-таки на них не обижаться? Не получается не обижаться. Но это в скобках.)

И наш скучающий англичанин начинает вести себя как англичанин — то есть как хозяин мира, которому даже природа не может противостоять и любой каприз которого непременно должен быть удовлетворен.

Тут, похоже, тоже немногое с веками поменялось: присутствовал я как-то при беседе двух россиян, которые достигли серьезных должностей в английских компаниях и в Лондоне бывали, пожалуй, чаще, чем в Москве (давно это, конечно, все происходило, во времена скучные и мирные, хотя я не уверен, требуется ли такое пояснение). «Вот вроде и приятные люди, а все равно: смотрит он на тебя — и чувствуешь, что на голове у него сам собой пробковый шлем вырастает», — сказал один успешный россиянин. «Точно, — согласился другой, — политкорректность политкорректностью, а не дают тебе забыть, что ты дикарь с кольцом в носу. Как-то так между делом, легко, ненавязчиво».

Во времена Ройстона пробковые шлемы вроде бы в моду еще не вошли, но за изящной его иронией чувствуется почти всегда брезгливость, причем не такая уж изящная. Зато и никакая политкорректность ему не мешала. Не успели изобрести.

Он решает — просто так, чтобы увидеть настоящий Север, — поехать в Архангельск. И едет. А из Архангельска — в ледяные степи, к самоедам. Развеяться. Снова Петербург, Москва, Казань, Астрахань, через земли немирных кавказских князьков — в Баку и Тифлис, оттуда, в Крым, и снова в Петербург, но через Киев.

Наблюдает, делится впечатлениями, посещает богослужения индуистов, буддистов и огнепоклонников, удивляется тому, что на одной улице можно встретить представителей десятка разных народностей (и тут уже читателю время удивляться: а что, в самой большой из тогдашних империй разве не так? — ах, да, конечно, не так, этим ведь морская империя и отличается от континентальной). Свирепствует чума, дикие горцы рубятся с казаками и едва не берут путешественника в плен, но что может остановить человека из Англии? Ничто, ведь это его планета. Несколько его слуг погибли в дороге от болезней, сам он тяжело заболел и не смог до конца от лихорадки оправиться, но путь свой все-таки прошел. Или почти прошел.

Остановило море. Мелкое и маленькое Балтийское море. Возвращаясь на родину, лорд Ройстон погиб в кораблекрушении. Ему было 23 года. Письма его крохотным тиражом издали родные, после про них забыли на много лет, относительно недавно переоткрыли, а теперь стараниями Дениса Захарова и Аркадия Шаталова они вернулись в Россию.

Еще один повод глянуть на себя со стороны, прежде чем погрузиться в невеселые размышления над главным русским вопросом.

Или мы слишком поторопились и не стоит закрывать книгу? Еще в Петербурге Ройстон познакомился с американским путешественником Джоэлом Понсеттом, они подружились и по России странствовали вместе. Фрагменты писем и заметок Понсетта в книге тоже представлены, с цитаты из его послания мы и начали этот разговор, но все-таки не он здесь главный герой. И язвительности в нем поменьше, и самоуверенности — время, когда американцы почувствуют себя хозяевами мира, было еще впереди. Звезда Такера Карлсона взойдет позже.

А в качестве постскриптума несколько слов о самом издании. Издание образцовое. Справки, примечания, подробнейший рассказ — расследование практически с детективным почти сюжетом — о роковом кораблекрушении, письма знатных родственников, переживающих тяжелую утрату, биография Понсетта (у него все сложилось прекрасно, он на родину вернулся и сделал блестящую карьеру) и даже отдельная главка, посвященная случайному спутнику Ройстона в последнем плавании, который тоже погиб.

Оказывается, так делать книги в России еще умеют. Это приятно.