Сеять и жать в эпоху застоя

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ольга Кромер. Кто наблюдает ветер. М.: Редакция Елены Шубиной, 2026

Если пытаться кратко описать книги Ольги Кромер, это тяготеющие к разным видам жанровой прозы истории о нонконформистах в СССР. Роман «Тот Город» соединяет тему ГУЛАГа, детективные элементы и фантастическое допущение. «Каждый атом» говорит о репрессиях и 1937 годе с точки зрения пары подростков, то есть формально относится к литературе взросления. Даже детская сказка Кромер, стоящая как будто особняком, самим своим названием, «Товарищи инструменты», отсылает к соответствующему советскому языку и контексту. Порой кажется, что мы имеем дело с единым творческим проектом, задача которого — создать остросюжетную литературу про СССР, но наполнить ее даже не столько диссидентским посылом (многие герои писательницы базово разделяют коммунистические идеи), сколько социально-антропологической проблематикой: почему, борясь с одними несправедливыми отношениями, социалистический строй порождал другие? Чего не хватало в системе и в человеке? Новый роман «Кто наблюдает ветер» тоже выдержан в рамках подобного подхода. Книга прекрасно воссоздает атмосферу СССР конца семидесятых — начала восьмидесятых годов и в первой части погружает читателя в интригующий сюжет. 

Старт у сюжета такой: разговаривая с матерью в больнице, молодая учительница Маргарита Бородина узнает, что она на самом деле приемная дочь, а ее биологические родители — Лея и Самуил Рихтеры — пережили Великую Отечественную войну и загадочно погибли в автокатастрофе. Пытаясь выяснить обстоятельства их гибели, Марго замечает нестыковки, начинает копаться в давнем деле и постепенно открывает свою еврейскую идентичность, хотя сперва не придавала происхождению особого значения. Здесь роман Ольги Кромер разом напоминает «Противостояние» Юлиана Семенова и «Полную иллюминацию» Джонатана Сафрана Фоера. С одной стороны, есть полноценная детективная линия — поиск полицая, долгое время скрывавшегося под чужим именем. С другой стороны, героиня погружается в историю исчезнувшей семьи, путешествует по некогда оккупированным белорусским деревням, знакомится с жителями, с прошлым собственных предков, с их бытом. Только вместо комизма в духе «Полной иллюминации» (незадачливая студентка Лида, единственный по-настоящему фоеровский персонаж в книге, возникает лишь эпизодически) вокруг царит угрюмый прагматизм застоя. Зло не до конца наказано, о жертвах и трагедиях принято молчать, выжившие свидетели зверств до сих пор прячут груз либо былого бессилия, либо вины.

Пожалуй, главы о белорусских деревнях в романе впечатляют больше всего. Тихие деревенские пейзажи, портреты как нелюдимых, так и гостеприимных сельчан. И на этом фоне оживает память о беспрецедентной жестокости: расстрелянные дети, замученные голодом старики, бесхитростное присвоение чужого имущества вчерашними добрыми соседями. Да, похожая фактура в кино и в литературе встречалась не раз, но Кромер здорово подает ее через крестьянские просторечия, сухую сводку архива, неуклюжий партизанский дневник, порой вовсе на смеси белорусского и русского языков. Даже простые фразы в этих эпизодах становятся отточенными, обретают нерв.

— Тринадцать человек, — сказала вдруг Маломедова. — Я пока шла, считала: ваших тринадцать человек погибли в гетто точно. Еще про пятерых я не знаю, вашей мамы тетя и братья двоюродные, Юдка не помнил, то ли их раньше расстреляли, то ли в гетто сожгли.

Они спустились с холма к пустырю, дошли почти до самого его конца.

— Вон там, Юдка мне показал, он выкопал свою яму. Идемте.

Бронислава Иосифовна шагнула в траву, пошла по пустырю, нещадно молотя палкой белые зонты борщевика и сбивая сухие коробочки крапивы. Марго шла следом. Крапива жалила ноги, чертополох колол руки, ежики репейника цеплялись за блузку, за юбку, за сумку, и ей казалось, что это правильно, что так и должно быть, что эта внешняя боль послана ей в наказание, за пустоту внутри, за то, что никакого особенного ужаса она не испытывает, а только пустоту и печаль.

— Вот здесь, — сказала Маломедова, ткнув палкой возле торчащего из земли колышка с привязанным лоскутом, некогда красным, а теперь бледно-розовым.

Роман вообще удачно обращается к темам, опробованным другими писателями, и вместе с тем подсвечивает на этой, казалось бы, освоенной территории новые уголки, внимателен к полутонам. Это касается, например, проблемы бытовой дискриминации евреев в позднем СССР. Взгляд неофитки-Марго улавливает не самый очевидный вариант антисемитизма, когда к евреям нет как таковой агрессивной ненависти, зато есть надменное снисхождение из разряда «вы просто нытики».

— Вот представь, — в сотый раз пыталась объяснить Марго, — идем мы по улице, а там мужик стоит и кричит: «Я как русский человек требую уважения!» Что ты подумаешь?

— Перебрал, — хмыкнула Ленка, — что тут еще думать.

— Предположим. А теперь представь, что этот мужик кричит: «Я как еврей требую уважения!» Что ты подумаешь?

— Что он идиот, — отрезала Ленка.

— А прохожие, что прохожие подумают? И что сделают?

— Какое тебе дело до прохожих? На то они и прохожие, чтобы мимо пройти.

— Но я езжу с ними в одних автобусах, стою в одних очередях, работаю вместе, живу по соседству, мои дети в одной с ними школе будут учиться. И все это время они считают меня — не меня лично, абстрактную меня, не цепляйся, — считают меня человеком второго сорта.

Во второй части романа напряжение слабеет, местами делаются чересчур заметными сюжетные швы. Один из персонажей второй половины книги — мужчина за тридцать, за много лет разлуки не растерявший чувств к своей школьной любви, вдобавок неженатый и успешный. Выглядит как явный перебор совпадений, что оправдывается лишь ярким мотивом судьбоносной предопределенности. В тексте встречается формулировка, что биологические родители Марго «не отпустят», то есть читателю намекают на связь между героиней и ее умершими предками, которые помогают ей выйти на верный путь. В итоге вырисовывается архетипический сюжет сироты в поисках справедливого наследства, своеобразной Золушки, пусть и с доброй мачехой. О книге по-разному говорили как о жанровом гибриде, но, на мой взгляд, дело не в том, что тут один тип конфликта перетекает в другой (немало классических романов устроены именно так), а в том, что эта сперва очень реалистичная, почти документальная история под конец в силу большого количества сюжетных совпадений стремительно мутирует в сторону нарочитой условности авторского замысла.

Тем не менее при всех композиционно-стилистических шероховатостях «Кто наблюдает ветер» остается содержательно цельным, идейно любопытным романом. Последнее получается во многом как раз благодаря его упомянутой гибридной природе. К финалу роман обретает религиозно-мистический окрас, который подчеркивается вынесенной в заглавие цитатой из книги Екклесиаста. «Кто наблюдает ветер, тому не сеять; и кто смотрит на облака, тому не жать» — эти слова часто трактуют как порицание страха и бездействия перед лицом зла, причем и зла, персонифицированного в недоброжелателях, и зла-искушения. Если с недобрыми людьми понятно, то свое главное искушение — успех в обмен на молчание и лицемерие — Марго преодолевает не сразу. Общество эпохи застоя в романе показано относительно благополучным, по крайней мере как система, в которой у многих людей все же есть понятный и прямой путь к счастью. Примером человека, твердо стоящего на этом пути, становится подруга героини Лена — чуть ли не вторая по значимости фигура в романе. Так или иначе, за счастье приходится платить либо молчанием, либо лицемерием, «колебанием вместе с линией партии». Сделка, подходящая не для всех, по сути, сделка дьявольская, но внутри самой системы по-своему честная. Другое дело, что безальтернативная. Если не хочешь участвовать в этой игре, то лишишься в лучшем случае карьеры, в худшем — свободы и здоровья. Проблема оказывается в отсутствии выбора. 

Эмиграция — тоже чаще всего не выбор, а вынужденное изгнание. Но сложнее с такой разновидностью эмиграции как репатриация. Осознав себя еврейкой, Марго, конечно, заводит новых друзей, многие из которых стремятся уехать в Израиль, что в то время было довольно сложно. Тут в тексте возникает термин «абсорбция», в данном случае обозначающий адаптацию новых репатриантов к израильской жизни. Термин существует и сегодня, и меня он во время поездок в Израиль тоже всегда интересовал. Буквально он означает впитывание, поглощение. Отчасти этот мотив адаптации, как и мотив утраты прошлого, делает книгу Кромер близкой к «Воскрешению» Дениса Соболева, где герои принадлежали к следующей волне репатриантов и воспринимали свой путь иначе.

«Не страна тебя впитает, а ты ее» — слова, брошенные в финале романа одним из героев, снова возвращают к проблеме выбора. Книга будто бы намекает, что, конечно, к той или иной системе в итоге придется адаптироваться любому современному человеку, но важно, насколько эта система оставляет пространство для выбора, и в том числе пространство для разных вариантов частной жизни — можно сказать, для разных моделей счастья. Марго толком не имеет ничего против советской власти, пока не сталкивается с тем, что советская власть запрещает ей и ее друзьям изучать культуру, язык и религию своих родителей. Для Марго погружаться в родовое прошлое и не бояться говорить о себе как о еврейке — неотъемлемая составляющая личной реализации, то есть фактически ее модели счастья, но советской системой здесь был придуман исключительно другой, не слишком гибкий шаблон, который с оговорками подходит подруге Лене и не подходит самой Марго. По большому счету именно ригидность советской мечты, которая уже в своем замысле не допускала разнообразия моделей личного счастья (например, если оно связано с религией или с национальной идентичностью), оказывается проиллюстрирована в романе как одна из главных причин социально-антропологических проблем: государственного принуждения, дискриминации, лицемерия и, в конце концов, краха СССР.