Секретность — это дорого

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Марк Харрисон. Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность. М.: Новое литературное обозрение, 2025. Перевод с английского Алексея Терещенко. Содержание

Чудовище на страже порядка

У экономистов зачастую есть соблазн называть свою дисциплину магистральной для других гуманитарных наук. Существует много исследований и теоретических работ о том, как методы экономики можно прикладывать к социологии или политологии, игнорируя тем самым подходы других дисциплин. Но одной экономической теорией описать жизнь общества не так-то просто — слишком много процессов не поддаются логике издержек, выгод и рациональности, которыми оперирует экономика. Напротив, время от времени вспоминать о том, что хозяйственная деятельность фирм и индивидов — только часть жизни общества и социальных групп, может быть полезно для самих экономистов, так как позволяет им смещать точку зрения и отыскивать иные интерпретации знакомых явлений. 

Необходимость вернуть более широкий контекст исследуемым экономикой феноменам звучит как задача в работах самих представителей этой дисциплины уже не первый год. Одно из направлений таких исследований связано с изучением влияния государственного устройства на экономический рост: давно доказано, что политические факторы — например, тип установившегося в стране режима, наличие или отсутствие регулярных выборов и сменяемости власти — могут влиять на экономические показатели. 

Нобелевские лауреаты по экономике 2024 года Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон представили свою концепцию взаимосвязи государства и экономического роста в книге «Узкий коридор». Они позаимствовали у английского философа Томаса Гоббса идею государства как Левиафана — библейского чудовища, которое защищает подданных от войны всех против всех при условии, что те отказались в его пользу от своего индивидуального права на насилие. Асемоглу и Робинсон выделяют несколько видов Левиафанов в зависимости от различия в соотношении сил государства и общества: Деспотический (сильное государство и слабое общество), Бумажный (наоборот: слабое государство и сильное общество) и Обузданный (силы обеих сторон соразмерны). Если первые два типа не способствуют долгосрочному экономическому росту из-за подавления низовой инициативы или невозможности координации действий агентов, то третий — успешный, позволяющий обществу попасть в узкий коридор условий, располагающих к экономическому росту. Теория узкого коридора предполагает множество оговорок и допущений, но сама по себе достаточно интересна как один из способов связать политические процессы с экономическими. 

В своей книге Асемоглу и Робинсон на примере Китая показывают, как работает Деспотический Левиафан и почему в перспективе его возможности по стимулированию экономического роста ограничены. В этом же контексте они рассматривают различные части бывшего советского блока, например Грузию и несколько африканских стран — бывших коммунистических режимов, а также вскользь упоминают опыт государственного и экономического строительства в СССР/России. Если продолжить эту метафору, то уместно спросить: каким же был Левиафан в Советском Союзе? 

Шепоты в коридорах безопасности

Экономист Марк Харрисон для описания бюрократического аппарата СССР предлагает собственный термин — Тайный Левиафан (как подвид Деспотического), и именно такое название дает своему исследованию режима секретности, существовавшего на одной шестой части суши.

Режим секретности в молодой Советской России возник уже в 1920-е годы и был продуктом командной экономики. Частная собственность в стране была отменена, а значит, все факторы производства и распределения экономических благ — не только собственно заводы, фабрики, сельскохозяйственные угодья, пункты распределения, магазины, кооперативы и т. д., но и информация, позволявшая им функционировать совместно и бесперебойно, — оказались в монопольном владении государства. Так как в первые годы власть большевиков еще не была устойчивой, то, пишет Харрисон, распространение любых сведений государственного характера рассматривалось ими как потенциально рискованное. Поэтому в целях укрепления безопасности они устанавливали все более жесткую цензуру и препятствовали развитию технологий обмена информацией. Чтобы тайные (читай: практически любые) сведения не утекали куда не надо, партия выработала конспиративные нормы обращения с документацией и особые принципы отбора людей, подходящих для доступа к тайнам. Именно эти нормы и принципы внедрялись советской системой повсеместно, например в виде отделов безопасности на фабриках и в научных институтах, и сохранялись вплоть до горбачевских реформ, изменяясь лишь в сторону большей (как при Сталине) или меньшей (как после Хрущева) строгости. 

Далее Харрисон задается вопросом: где та черта, за которой усиление режима секретности становится вредным для наращивания государственной мощности? У бюрократического аппарата современного типа есть много задач, например организация обороны или законотворчество. Большевики строили новое советское государство с религиозной страстью и цель его видели не в предоставлении общественных благ или в поддержании порядка, а 1) в монополизации своей власти и 2) в увеличении ее охвата. Первое требовалось для искоренения частной собственности (и вообще любой возможности принятия децентрализованных решений), а второе — для разжигания пожара мировой революции. В способности достигать двух этих целей большевики и видели проявление мощности государства. 

Между тем в рамках теории узкого коридора государственная мощность рассматривается совершенно иначе. Харрисон трактует ее как  способность государства достигать поставленных целей независимо от намерений правительства. У государственного аппарата есть ряд функций, которые он должен выполнять в любых обстоятельствах, например сбор налогов, организация производства, управление системами жизнеобеспечения, издание законов. Секретность — это крайняя форма правовой функции государства. При этом, считает Харрисон, секретность в целом отрицательно сказывается на государственной мощности и, следовательно, на экономическом росте. Для проверки этой гипотезы Харрисон сравнивает некоторые аспекты государственной мощности (например, показатели собираемости налогов) среди членов Организации экономического сотрудничества и развития, объединяющей развитые государства, и стран Совета экономической взаимопомощи, которые в 1949–1991 годах находились в советской зоне влияния. Исследователь заключает, что в обеих группах показатели, связанные с теми же налогами, примерно одинаковы; но когда дело доходит до сравнения показателей экономического роста, то сразу бросается в глаза, насколько по этому показателю коммунистические режимы отставали от либеральных. Именно в этом отставании при одинаковых значениях прочих аспектов мощности государств Харрисон видит результат влияния секретности: чем ее уровень выше, тем сложнее государству достигнуть экономического роста. С определенного момента средства для обеспечения режима секретности приходится привлекать с других направлений, а атмосфера страха и недоверия подталкивает чиновников и производственников к оппортунизму. Пример СССР вполне укладывается в рамки такого подхода.

Режим секретности как таковой обеспечивался всеобъемлющей документацией. Жизненный цикл секретного документа можно представить в виде последовательности обязательных шагов: его создание — рассылка получателям — прием-передача — сверка — уничтожение/архивирование. Из-за необходимости участвовать в этом процессе общество несло издержки, так как он отвлекал работников от производительной работы и взращивал недоверие к коллегам и руководству. Для понимания природы советской секретности Харрисон предлагает удачное сравнение с налогом на оборот: чем выше экономическая активность, тем больше появляется информации, тем строже секретность. Вот только чрезмерная секретность — налог, в перспективе не приносящий никакой пользы. 

Мнительный Левиафан

Обеспечение секретности входило в обязанности советских органов безопасности. В нескольких разделах своей книги Харрисон описывает, как во имя сохранения тайн бюрократия силовые органы увеличивали дискриминацию населения и уровень недоверия в обществе. 

Выше уже было сказано, что одна из составляющих секретности — это ограничение права на доступ к информации. К тайным сведениям в СССР допускались лишь наиболее благонадежные граждане. Чтобы избежать ошибки и случайно не подпустить к государственным секретам неблагонадежных лиц, органы безопасности собирали на советских граждан компромат самого разного рода: подвергались ли они в прошлом конфискации имущества, были ли у них судимости, каково их отношение к религии, имеют ли родственные связи за границей и так далее. Компрометирующие сведения порой были неточны, часто основывались на слухах и домыслах со стороны информаторов, но со своей главной задачей вполне справлялись — отстраняли нелояльных от доступа к секретам и от участия в принятии решений. 

Харрисон приводит несколько показательных примеров из архивов КГБ Литовской ССР об отказах в предоставлении доступа к секретам. Как правило, это делалось на основе исторических данных (например, о судимости родителей), а не свежесобранных фактов (например, о содержании разговоров в очереди). Впрочем, такие решения выносились на основе не только компромата, лежавшего в архивах, но и сведений, которые КГБ собирал через свои подразделения на стратегических хозяйственных объектах. Опираясь на эти примеры, Харрисон делает важное для более корректного понимания советской секретности заключение: чем быстрее росла отрасль, к которой принадлежал объект (например, производство электрооборудования), тем больше появлялось секретных данных и тем выше был спрос на одновременно лояльных и профессиональных специалистов. Таких сотрудников, как правило, было немного, а потому и допуск к тайнам иногда выдавался в обход требований о лояльности. Но в целом дискриминация нелояльных напрямую сказывалась на государственной мощности: так как главным критерием для допуска сотрудника к секретным сведениям оставалась его верность партии, то и поведение его в первую очередь расценивалось с точки зрения государственной безопасности, а не качества работы. Так происходил негативный отбор: когда между агентами экономической деятельности нет реальной конкуренции, то у них нет и стимула к эффективному труду, а исключение из производственных процессов более компетентных, но менее лояльных сотрудников вело лишь к замедлению экономического роста. 

На многочисленных предприятиях, в научных институтах и общественных организациях у советских органов безопасности работали осведомители для сбора компромата и мониторинга настроений в коллективах. Процедура была следующей: выбирался объект слежки, затем к нему в доверие должен быть войти информатор, который, в свою очередь, докладывал куратору из КГБ сведения об объекте. Вообще, пишет Харрисон, доверие — это один из опосредованных залогов экономического роста, и, хотя существует много определений этого понятия, он приводит такое: доверие — это ожидание выгод со стороны А от передачи некоей информации в распоряжение Б при условии уверенности А в том, что Б не станет делиться этой информацией с третьей стороной. Секретность же по самой своей природе подрывает любое доверие, так как все стороны транзакции вынуждены что-то скрывать друг от друга. В цепочке «объект — осведомитель — куратор» существовало лишь вынужденное, вертикальное доверие. Перед кураторами из органов стояла типичная задача в духе «принципал — агент»: как добиться полной вовлеченности осведомителя в слежку за объектом? Как правило, с осведомителем заключался неполный контракт, предполагавший широкое поле для манипуляций со стороны куратора. У осведомителя, в свою очередь, была лишь частичная мотивация для сотрудничества с органами: например, вина за проступки в прошлом, желание сделать карьеру, стремление влиться в общество. Но при этом осведомителю не так-то просто было добиться доверия со стороны объекта слежки, чему, в частности, мешала атмосфера всеобщей настороженности. Можно задаться резонным вопросом: если советская секретность была такой всеобъемлющей, как о ней узнавали обычные граждане? Харрисон напоминает, что зачастую сами кураторы и осведомители бывали некомпетентны и раскрывали свои тайны посторонним людям, так что порой становились героями анекдотов.

Харрисон замечает, что советская власть старалась придерживаться принципа «минимум неправды» и намеренно не создавала ложную информацию, чтобы ввести в заблуждение идеологических врагов. По вопросам особой значимости — например, в отношении оборонных бюджетов — создавались два вида отчетности: открытая и неполноценная — для общественности и рядовых членов партии; закрытая, но всеобъемлющая — для политической элиты. Но даже закрытая информация не была исчерпывающей, так как формировалась в условиях секретности в нижестоящих министерствах, в Госплане и т. д., где по пути отсекались многие важные подробности, а значит, даже Политбюро не владело полной информацией о состоянии ключевых отраслей. Это позволяло директорам предприятий на свое усмотрение использовать дефицитные ресурсы в обход общесоюзных норм. 

Секретность — это не только форма контроля и учета. Она придает бюрократическому аппарату грозный вид и служит театральной маской, дающей представление о мощном, всевидящем, решительно настроенном государстве. Но за этим фасадом силы кроются дорогие и тупиковые решения руководства, нерешительность исполнителей, всеобщие недоверие и дискриминация. Не случайно Тайных Левиафанов советского типа сегодня почти не осталось. Поддержание таких режимов очень дорого обходится национальным бюджетам, и современные автократии, воспользовавшись преимуществами мировой торговли, чаще используют вместо тотального контроля за информацией методы управляемой дезинформации.