Разведенка и Щелкунчик

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Алиса Ганиева. В Буйнакске немного нервно. Fresh Verlag, 2025

Алиса Ганиева — писательница, в большой мере открывшая мировой публике (и в первую очередь читателю российской средней полосы) современный Дагестан, его проблемы и жизненный уклад.

Но только — нет, не как Колумб Америку. Одно из существенных отличий Ганиевой от Колумба заключается в том, что она никого не обращала в рабство.

Будучи закоренелым аборигеном Восточноевропейской низменности, не могу судить о том, можно ли назвать произведения Ганиевой «энциклопедией дагестанской жизни», хотя что-то подобное невольно просится на язык. Писательница не творит ни золотой, ни черной легенды о своем родном крае, отдавая предпочтение реализму. Несведущий читатель многое узнает о дагестанцах, в том числе благодаря сноскам лингвистического и исторического содержания. Но здесь нет ни капли нарочитого сентиментального этнографизма, способного превратить  предмет изображения в некий изолированный экзотический артефакт. Писательский взгляд Алисы Ганиевой взыскателен, порой саркастичен и в то же время полон строгого достоинства. Притом она никогда не замыкала свое творчество границами Кавказа. Так, предыдущий ее роман «Оскорбленные чувства» посвящен обычной российской глубинке.

В новой книге, как явствует уже из заглавия, события разворачиваются в дагестанском городе Буйнакске. Но поднимаемые романом проблемы в большинстве своем носят общий для современности характер (хотя имеют и определенную местную специфику): неравноправное положение женщины, имущественное неравенство, распад социальной сферы, экологическое неблагополучие, тупики межнациональных и межгосударственных конфликтов, деформации исторической памяти. И конечно, страх перед маячащей перспективой ядерной войны. Действие происходит в совсем недалеком будущем — видимо, от нынешнего момента оно отделено несколькими годами, как и в ряде других недавних прозаических вещей (например, у Булата Ханова). В романе нет размашистых геополитических прогнозов. Является ли он антиутопией?.. Наверно, в той же степени, что и большинство честных книг о нашей эпохе.

Роман написан от лица главной героини. Эта бойкая, не чуждая сочного разговорного языка рассказчица в то же время склонна и к рефлексии. Сюжет разворачивается стремительно и побуждает прочесть книгу не отрываясь, на одном дыхании. Но актуальность проблематики и обилие пищи для ума притягивают к роману заново, требуя и повторного, неспешного и внимательного, прочтения.

В соответствии с давней традицией, в романе присутствует любовная или, точнее, матримониальная линия. Появляются различные фигуры, необходимые для соответствующей интриги: бывший муж и бывший любовник главной героини, а также ее потенциальный (но несостоявшийся) новый жених. Мелькают и эротические сцены (краткие, без натурализма). Парадокс, однако, заключается в том, что эротической любви как таковой в книге нет. Ни к кому из перечисленных мужчин героиня не испытывает романтических чувств. Да и они к ней, кажется, тоже. Взаимоотношения названных персонажей определяются соображениями престижа, материальной выгоды, давлением родственников, самолюбием, ревностью — чем угодно, только не любовными порывами и не сердечной привязанностью. Лишь своего сына героиня искренние  любит.

Такая картина совершенно правдоподобна. Она раскрывает тяжелую болезнь общества, требующего от всех своих членов непременного соответствия установившимся требованиям — прежде всего, обязательного наличия «полной» семьи. В вынужденной погоне за таким соответствием — или в попытках задобрить разгневанных тиранических родственников — свободному любовному чувству просто не остается места.

Впрочем, в своих перемещениях по городу героиня то и дело сталкивается с парнем по имени Гитин, который в итоге проявляет по отношению к ней чисто человеческую заботу — в ситуации, когда это чревато едва ли не вызовом обществу. Можно подумать, что со временем из их взаимоотношений вырастет искренняя привязанность — но это остается уже за кадром. В тексте можно усмотреть легкий намек на то, что этот парень ощутимо моложе героини (и это тоже потенциальный вызов — в социуме, привычном к инфантилизации женщин, пребывающих под надзором старших мужчин). Да и внешний облик его не соответствует «каноническим» требованиям, предъявляемым обыкновенно к мужской красоте. Героиня не сравнивает его ни с лисом, ни с медведем, ни с барсом (как своего любовника Алиева), а лишь то и дело разглядывает его «квадратную челюсть», из-за которой про себя называет его Щелкунчиком. Это потайное прозвище отсылает к известному балету Чайковского и в конечном счете к сказке Гофмана. Имя самой героини и рассказчицы — Аида — заставляет вспомнить одноименную оперу Верди. Таким образом, на этих двух персонажах словно бы лежит отблеск романтизма, глубоко чуждого окружающему их обществу.

Биография и социальный статус героини также ставят ее, иногда помимо желания, в позицию вызова. «Разведенка» с ребенком, к тому же проявляющая разборчивость в выборе женихов, вызывает тяжелые вздохи родных и косые взгляды посторонних. Но и этого мало. По общему признанию, у нее самая никчемная профессия: Аида — учительница дагестанской истории и литературы в школе, да еще и неспособная сладить с требованиями идейного официоза (впрочем, лишь прикрывающего местные групповые интересы). Новой работой в салоне красоты она тяготится, отказываясь менять свою внешность с помощью ботокса и пластики. Когда же местное общество узнает, что у нее был любовник, разражается настоящая, опасная для ее жизни буря.

Можно ли назвать Аиду бунтаркой? В какой-то мере да, ведь перечисленного для этого уже достаточно. Однако сама героиня к бунту и противостоянию как будто не стремится, то и дело соглашаясь на компромиссы: сначала по вопросу требуемого старшими сородичами замужества, потом при паре встреч с предполагавшимся новым женихом. Что же каждый раз выталкивает ее из болота заведенного порядка, то и дело ставит в позицию противостояния окружающим? Нельзя даже сказать, что она всегда и всем говорит правду — в этом случае Аида едва ли выжила бы в затхлой атмосфере показухи, сплетен и агрессивности. Все же она всегда честна перед самой собой. И слишком хорошо замечает чужую фальшь. Это, видимо, и заставляет ее то и дело двигаться наперекор общему течению. Подобно Прометею (как думается ей самой), она в итоге оказывается прикована. Только не к скале, а к батарее. И не Зевсом, а собственным дядей. Лишь стечение обстоятельств избавляет ее (окончательно ли?) от перспективы стать жертвой «убийства чести».

Еще одна черта поражает в героине и, вероятно, спасает ее от того, чтобы быть психологически раздавленной, — неспособность к долгому унынию и отчаянию. Аида слишком насмешлива в своей острой наблюдательности, чтобы окончательно опустить руки. И если юмор в романе по преимуществу саркастичен, то этот сарказм несет в себе сотерическую функцию. Он помогает дистанцироваться от мертвенно серьезного мира ритуалов, сделок и постоянно ущемленных самолюбий.

Меньше бросается в глаза — и все же не подлежит сомнению — доброта героини (подвергающаяся, однако, большим испытаниям). Она умеет видеть в окружающих под коркой чинности не только хищность, но и человеческие черты. Умеет жалеть. И если порой Аида доходит до крайнего предела ненависти к родной матери, годами исступленно ее избивавшей, то сама же потом и ужасается этому, и все-таки свою мать жалеет.

Неискушенному читателю может показаться, что речь идет о конфликте эмансипирующейся личности (каковой действительно является Аида) с традиционным обществом. Однако традиционное общество давно распалось, несмотря на общие старания изобразить преемственность. На смену ему пришел мир утонченно-технизированного капитализма с вопиющим финансовым неравенством и социальными контрастами. Покидаешь салон красоты — и оказываешься среди вонючих потоков уличного мусора. Многочисленные языки горного края  забыты многими потомками их носителей — но остались ксенофобные предрассудки, препятствующие бракам между представителями разных народов. Многотысячелетние петроглифы на древних скалах исчезают под надписями туристов, приносящих зажиточной верхушке доход. Брачный ритуал, дополненный массой косметических ухищрений и ставший настоящей поточной индустрией, превращает человека — и прежде всего невесту! — в куклу: даже собственные тело и внешность подвергаются отчуждению. (Эта линия наследует проблематику романа Ганиевой «Жених и невеста», связь с которым подчеркивается и новыми беглыми упоминаниями одного из его персонажей, всесильного олигарха Халилбека.) А между тем по курсу глубоко своеобразной родной истории и литературы не хватает даже школьных учебников.

Таким представляется Ганиевой вариант не слишком дальнего будущего. Мир чистогана в переплетении с клановыми интересами по существу чужд каких-либо идей и принципиальности. Но надевает маску псевдотрадиционализма, а порой даже показного религиозного благочестия, чтобы держать в узде обездоленных, — одной лишь полицейской дубинкой с этим не справиться. Отсюда постоянное общее лицемерие, неизменно раздражающее героиню.

Мир благочестия, семейной чинности и наживаемого богатства, отстаиваемый серьезными мужчинами и взрослыми женщинами, по сути дела, призрачен и существует лишь в воображении — так же как и псевдотрадиционный мир искаженного прошлого. Достичь соответствия этому миру почитаемых призраков, кажется, никому не удается. Ни матери Аиды, вымещающей на дочери досаду от собственной брошенности и бедности; ни Хаджику, неспособному любить навязанную ему первую жену, а от второй, любимой, не имеющего, как было бы положено, сына.

При всей динамичности современного сюжета новый роман Алисы Ганиевой весьма познавателен в отношении истории и культуры Дагестана. Чего стоит внутренний монолог героини, перебирающей в памяти давних поэтов и поэтесс родного края. Да! — и поэтесс! Как видно, прошлое Северного Кавказа вовсе не определялось лишь угрюмым патриархализмом.

Осознание определенных тупиков современности и возможного ближайшего грядущего закономерно способствует пробуждению интереса к прошлому, очищаемому от стереотипов. В этом писательница не одинока. Существенно, однако, что прошлое в ее изображении предстает живым и переливается разными красками.

В русской литературе встречаются примеры ретроспективного обращения к историческому прошлому. Можно вспомнить, например, «столыпинские» главы в «Красном колесе» Солженицына — так и оставшиеся квазиисторической и малохудожественной публицистикой. Главная причина такой неудачи — в монологичности: автор в непререкаемо-наставительной панегирической тональности выдает собственную версию прошлого.

В романе Алисы Ганиевой Горская республика 1918–1920 годов, готововившаяся одно время к автономии в рамках свободной России, является предметом живого обсуждения, неоднократно всплывающим в разных ракурсах и с разными подробностями. Уже вначале она становится предметом спора между историком Мухтаровым и его официозным оппонентом. Затем к ее разоблачению стремится допрашивающий Аиду силовик. Впоследствии о роли Горской республики в широком идейно-историческом контексте размышляет сама Аида. Итоги ее размышлений, проецируемых на настоящее и будущее, не слишком утешительны. Простой народ то и дело оказывается между молотом и наковальней, имперцами и местными князьками, красными и белыми: 

«…Вдруг — падение трона и манок свободы, и снова войны, дрязги, кровь, снова идеи имаматов и эмиратов, потом снова империя, только красная, и спустя годы снова ее падение и манок свободы, и снова дрязги, и снова идеи имаматов <…> И опять, и опять по кругу…»

Будущее, даже в случае перемен, остается темным и неведомым (в том числе и будущее самой Аиды). На что же надеются Алиса Ганиева и ее героиня?.. Вопреки любым невзгодам — на человеческое и живое в людях. И на их стремление к свободе.