Прикосновение к карлику: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Андреа Вульф. Великолепные бунтари. Как романтики поставили «Я» в центр Вселенной. М.: КоЛибри, Азбука, 2026. Перевод с английского Елены Бойченко. Содержание

Книжка о том, как немецкие романтики вознесли свободное «Я» на пьедестал, закономерно начинается с введения в духе автофикшна, из которого мы узнаем, как складывалась жизнь Андреа Вульф до того, как она пришла к этой увлекательной теме. Последующее повествование тоже отчасти ориентировано на тех, кому нужно пояснять, что Гёте — это такой немецкий поэт, и вообще максимально заземлено, что составляет некоторую противоположность тому, как обычно пишут о героях этой книги, и особенно тому, как изъяснялись они сами. Короче говоря, с ума вас данное исследование точно не сведет, но о том, что происходило в конце XVIII века в Йене, небольшом университетском городе в Саксен-Веймарском герцогстве, вы узнаете в подробностях. Обстоятельства сложились таким образом, что на этом небольшом клочке суши сошлось небывалое количество философов, поэтов и ученых, имевших непосредственное отношение к возникновению европейского романтизма: в начале книги приводится карта, на которой изображено что-то вроде поселка городского типа, где практически друг у друга на головах жили Фихте, Шеллинг, братья Шлегели, Новалис, Гёте и Шиллер, составлявшие сплоченное сообщество.

Политическая раздробленность немецких земель в то время затрудняла цензуру, и потому университет, подчинявшийся сразу нескольким правителям, пользовался относительной свободой. Там преподавал Фихте, на лекции которого ломились студенты, и его учение о деятельном «Я» стало одной из отправных точек для нового направления: юные бунтари, увлеченные Французской революцией, хотели освободить человека от предписанных ему ролей и добиться признания самостоятельной ценности за его чувствами, воображением и опытом, в чем и преуспели настолько, что сегодня этот фитилек иногда хочется даже немного прикрутить, однако так это, к сожалению или к счастью, не работает.

Чтобы все всё поняли, Вульф сосредотачивается на повседневной жизни участников йенского кружка, благо там есть на чем сосредоточиться: высокие отношения Гёте с Шиллером, собрания в доме Шлегелей на Лойтрагассе, издание журнала «Атенеум», где формулируются принципы нового искусства и т. д. Просуществовало все это богатство не так уж долго, кто уехал, кто разругался, и к тому времени, когда в 1806 году в город вошли войска Наполеона, кружка уже не было, но родившиеся в то время идеи остались с нами навсегда, и оживить их создателей в естественной среде обитания на страницах книги — безусловно, хорошая затея. 

«Новалис взял длинное серое платье-сорочку, которое было на Софи в день ее смерти, и аккуратно положил на кровать. Он сложил узкие рукава чуть ниже выреза и установил тонкую книгу, которую девушка читала перед смертью, так, словно она все еще держит ее в руках. Юбку он расправил по кровати. На подушку, на которую покойная откидывала голову, он положил ее чепчик, расправив ленты вокруг пустоты, где когда-то находилось ее улыбавшееся ему лицо. Следующие несколько дней Новалис провел в комнате Софи, перечитывая ее письма и глядя на безжизненное платье. „Без нее этот мир для меня опустел“, — писал он».

Александр Раевский. Аум Синрикё. Страшная история одной секты. М.: Альпина Паблишер, 2026. Содержание

Синкретический культ «Аум Синрикё»* держался на харизме его лидера Секо Асахары, вере в почти неизбежный конец света и обещаниях вечной жизни. Вроде бы ничего особенного, тем более по меркам времени, когда «новые религии» появлялись и исчезали чуть ли не ежедневно, привлекая адептов куда более оригинальными способами. Однако именно «Аум Синрикё» удалось стать структурой огромной, международной и чрезвычайно богатой.

Как вообще стало возможным убедить молодых образованных японцев сперва нести деньги полуслепому бородачу, утверждавшему, что умеет левитировать и обходиться без воздуха, а затем идти на самые чудовищные преступления, апофеозом которых стал теракт в токийском метро? Ответ, а вернее множество ответов на этот сложный вопрос предлагает увлекательнейшая книга Александра Раевского. Не сводя историю культа Секо Асахары к какой-то одной причине, автор дает максимально широкий контекст, в котором сошлись японское экономическое чудо, сменившееся затяжным кризисом, особенности местного воспитания и политического устройства.

Через историю «Аум Синрикё» Раевскому удается рассказать историю целой страны, подошедшей к XXI веку цветущей и благополучной внешне, подавленной и растерянной внутри. Мрак, разливавшийся в душе самопровозглашенного мессии, так и остался бы несчастьем отдельно взятого человека, если б не оказался столь созвучен духу времени — и не только в Японии.

«К первому визиту в Россию гуру готовился очень серьезно: отправлял своих людей налаживать связи, собирал информацию — писал вежливые письма и прощупывал почву, планировал расписание так, чтобы встретиться с максимальным количеством влиятельных людей и обрасти нужными знакомствами. Этот проект требовал много денег, гораздо больше, чем все предыдущие заграничные проекты „Аум“, но Асахара чувствовал, что оно того стоит — и что выстрелить вхолостую нельзя. Требовалось появиться настолько эффектно, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что именно он сможет помочь всем заблудшим русским душам и пролить золотой дождь из иен на всех, кто будет с ним сотрудничать.

Одним из главных инструментов этой миссии были деньги, и Асахара решил показать всем свою истинную мощь. Так был придуман грандиозный „Тур спасения России“, начавшийся в марте 1992 года».

Полина Чуйкова. Японский театр: между видимым и сокрытым. М.: ОГИЗ, 2026. Содержание

Чем мико-кагура отличается от торимоно-кагуры? Когда, согласно современным представлениям, следует исполнять Касикодокоро-микагуру? Почему Курокава-Но ценят за то, что в Но считается недостатком? Как, в конце концов, в Кабуки закрепились миэ и кумадори?

Если вас, как и нас, чрезвычайно волнуют эти вопросы (да даже если не волнуют), книга Полины Чуйковой удовлетворит ваше любопытство — просто и доступно, но без избыточных упрощений. Японский театр формировался и развивался преимущественно независимо от западного, поэтому зрителю, воспитанному на европейском сценическом искусстве, почти невозможно понять, что вообще происходит на сцене, когда речь идет о Но или Кабуки.

Конечно, все слышали о том, какую роль в японском театре играют паузы, однако мало кто из неяпонцев способен в должной мере насладиться этим искусством, производящим впечатление инопланетного. Поскольку такое положение вещей надо срочно исправлять, всячески рекомендуем эту книгу, которая поможет серьезно углубить свои представления о целом пласте огромной культуры, остающемся придавленным ледником страха перед непостижимым.

«Исторически сначала преобладала форма итининдзукаи (一人遣い) — один кукловод на одну куклу. Постепенно усиливалась тенденция к „видимому мастерству“. В раннем XVIII веке знаменитый кукловод Тацумaцу Хатиро: бэ (辰松八郎兵衛, г. р. неизвестен — 1734 г.) получил известность благодаря дэ-дзукаи (出遣い) — приему, когда кукловод выходит открыто и ведет куклу на глазах у публики. Далее в 1734 году, после постановки драматурга Такэда Идзумо (初代竹田出雲, г. р. неизвестен — 1747 г.) „Асия Доман: дворцовое зеркало“ (芦屋道満大内鑑 „асия-до: ман-о: ути-кагами“), рождается система с использованием трех кукловодов на одну куклу.

Итак, на основной сцене действуют куклы: каждого персонажа оживляют трое кукловодов (三人遣い „саннин-дзукаи“) в черных одеяниях: омо-дзукаи (主遣い „главный кукловод“) управляет головой (頭 „касира“) и правой рукой (右手 „мигитэ“) куклы; хидари-дзукаи (左遣い „кукловод левой руки“) отвечает за левую руку (左手 „хидаритэ“); аси-дзукаи (足遣い „кукловод ног“) управляет ногами (足 „аси“)».

Война против науки. Известные ученые о современных угрозах свободе слова, независимым исследованиям и научному процессу. М.: Издательство АСТ, Corpus, 2026. Под редакцией Лоуренса Краусса. Перевод с английского Марии Елифёровой. Содержание

Десять лет назад известный физик Лоуренс Краусс уже писал предисловие к книге с таким же названием и похожей проблематикой. В ней шла речь о том, что американское общество утратило способность опираться на науку, потому что доверие к ней подрывают различные силы, сводя научные факты к мнениям. В качестве примера автор рассматривает климатический кризис: крупный бизнес, религиозные фундаменталисты, гуманитарии-постмодернисты, а также СМИ — все по-своему сеют сомнение в том, что человеческая деятельность способствует катастрофическому нагреву планеты.

Новый сборник эссе под тем же названием, но иным подзаголовком, продолжает крестовый поход Краусса с коллегами против скептиков и за возможность утверждать научные факты вне зависимости от политических убеждений. Правда, в этот раз враги подобраны более, скажем так, неоднозначные (все-таки в реальности климатических изменений сегодня сомневаются персонажи совсем поехавшие). Авторы сборника, среди которых заслуженные люди, например Стивен Пинкер и Ричард Докинз, выступают с критикой новых форм академической идеологии, а частности — программ разнообразия, равенства и инклюзивности (РРИ). Нетрудно догадаться, что сомнение в благотворности подобных программ навлекло на авторов обвинения чуть ли не в фашизме, что само по себе является частью поднятой проблемы. Очевидно и обратное, что центральный вопрос сборника (особенно актуальный в англосаксонской академии), а именно — как «леволиберальные» представления ограничивают научное познание, может использоваться реакционными силами в своих интересах. Однако следует признать, что политическая выгода, которую тот или иной лагерь может извлечь из постановки вопроса, не может скомпрометировать остроту этого вопроса.

«Декларация приверженности расовому разнообразию и инклюзивности может показаться безобидным требованием. Таким оно и было бы, если бы требования этим и ограничивались. Однако, чтобы пройти тесты на РРИ и подтвердить свою приверженность активному антирасизму, мало просто заявить, что вы поощряете и поддерживаете образование и исследования независимо от расы, пола, сексуальной ориентации, религиозной принадлежности и т. д. Как подробно объясняют далее авторы сборника, претендент на преподавательскую должность в такой области, как, скажем, теоретическая физика элементарных частиц, должен показать, как на протяжении всей своей профессиональной деятельности он содействует разнообразию и какой вклад в это вносят его исследования, даже если бо́льшую часть рабочего времени ему приходится посвящать размышлениям об одиннадцатимерном пространстве».

Хироки Адзума. Опыт о Солженицыне. Прикосновение вероятности. М.: Ад Маргинем, 2026. Перевод с японского Валентина Матвеенко. Содержание

Хироки Адзума может быть знаком отечественному читателю по «Философии туриста», где писатель и критик реабилитирует традиционно осуждаемую фигуру временного посетителя в качестве носителя ни много ни мало свободы и солидарности. Короткое эссе о Солженицыне тоже строится на парадоксе: Адзума отталкивается от наблюдения, что в книгах Александра Исаевича содержится элемент «школярского морализаторства». Однако нравоучительность эта, согласно автору, проистекает не из наивности, но с необходимостью вызвана к жизни попыткой сказать то, что невозможно высказать, т.е. сам лагерный опыт. Таким образом, форму литературного бессилия принимает личное свидетельство Солженицына о том, что даже внутри земного ада оставались люди, которые не пали, не растлились. Понятие вероятности, вынесенное в заголовок, связано с тем, что это «нерастление», т.е. спасение, сугубо случайно, хотя автор «Архипелага ГУЛАГа» настоятельно пытается найти ему причину (и поиск этой причины, настояние на ней, если мы правильно понимаем автора, глубоко нравственен и оправдан). Не пытаясь воспроизвести всю линию рассуждений Адзумы, отметим лишь, что она весьма изящна и любопытна.

«Как видно при чтении „Архипелага ГУЛАГа“, мир Солженицына очевидным образом кафкианский. И тем не менее его произведения и высказывания — совершенно не кафкианские. Мой очерк вращается вокруг этого зазора».