«Прежде всего я оставалась поэтом»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Елена Санникова. Стихи. Издание 2-е, исправленное и дополненное. М.: Волшебный фонарь, 2025

Приступая к разговору о стихах Елены Санниковой, поневоле не знаешь, с чего начать: с ее богатой родословной или с бурной общественной биографии. То и другое наложило свой отпечаток на ее поэзию, хотя и вряд ли решающий. Скорее можно было бы сказать, что биография получает дополнительное объяснение в духовных основах, отраженных в поэзии.

Что первично: личность или род?.. Онтологически, конечно, личность, — как подсказывают нам творческая стихия и исповедуемое Еленой Санниковой христианство. Но за родом — хронологическое и историческое первенство и, как бы то ни было, определенный путь формирования и передачи традиции (несущей узлы связей, а иногда и точки отталкивания).

В роду Елены Санниковой — немало творческих личностей. В том числе — поэтов, как ее дед Григорий Санников. Связанный с Пролеткультом и «Кузницей», он в то же время был учеником, а в дальнейшем — другом Андрея Белого, поддерживая мостик между Серебряным веком и советской поэзией.

«Поэтами стали трое моих детей: Мария, Григорий и Виктор», — пишет автор в послесловии. Мария Санникова, как можно судить по созданной ею обложке книги, не чужда и изобразительного искусства.

Сама Елена Санникова, прошедшая в советское время через тюрьму и ссылку (1984–1987), многим известна прежде всего как правозащитница и публицистка. Опыт общественной деятельности отразился и в ее художественной и мемуарной прозе («Лина», «Колымская сказка» и др.). Сама она, однако, пишет: 

«Но все-таки прежде всего я оставалась поэтом. Даже в те годы (а их было немало), когда стихи не писались. Или когда на стихи нереально было выкроить хотя бы минутку свободного времени.

Свою общественную деятельность я тоже воспринимала как поэт. И прозу пишу, как поэт».

Даже во второе, дополненное издание книги стихов «вошла лишь малая часть написанного», но автор надеется, что сборник этот «не будет последним».

Кажется, от такого человека в первую очередь ждешь политической, бунтарской поэзии. Но как раз ее-то — по крайней мере, в общепринятом понимании — здесь практически нет. Санникова — человек традиции, развиваемой живо и творчески, без фанатизма и узости. Прежде всего — традиции религиозной: отсюда стихи, основанные на библейских мотивах, выделенные в особый раздел. Но также и традиции русской поэзии Золотого и Серебряного веков, начиная с Пушкина, включая Ахматову и Пастернака. Порой слышатся и отзвуки бардовской песни.

В печальных раздумьях о судьбах страны и мира поэт может нерешительно усомниться и в правоте Пушкина:

И звучит рефрен, так похожий
То ль на правду, то ли на бред,
Что покоя и воли тоже
В этом мире, как видно, нет,

Как и нет спасенья от смерти,
От сумы, тюрьмы, пустоты…
И ложится снежок на ветви
Сокрушительной красоты.

Итак, в итоге, видимо, надежда на то, что — прямо по Достоевскому — красота спасет мир. В том числе красота природы…

Как упоминает Елена Санникова, основная часть ее детства прошла в Подмосковье. И это тоже отчетливо сказалось и на ее стихах, и, видимо, на всем мировосприятии. Для ее лирического мира органичен загородный или сельский пейзаж, а город выступает скорее как экзотика, не всегда дружественная. Пейзаж становится и объектом созерцания, и отправной точкой раздумий, и источником метафор состояния души и состояния мира. Вместе с тем сильно различаются по тональности картины природы, знакомые с детства и — увиденные в одиночестве северной ссылки.

И все же, при всем сказанном, поэзия Санниковой — это поэзия противостояния несправедливому и жестокому миру, смягченная христианской любовью, надеждой и верой. Автор совсем не относится к людям, готовым безоглядно наслаждаться запахом розы во время Лиссабонского землетрясения, и чрезвычайно далек от «чистого искусства». Только противостояние здесь имеет не партийно-политическую, а духовно-нравственную и экзистенциальную природу — даже когда дело касается политических тем. Иногда такое противостояние носит индивидуальный характер, иногда коллективный — вместе с «братьями» или «друзьями». Коллективность здесь тоже совершенно особого рода, как и дружба, что очень внятно раскрывается в стихотворении «Я к вам иду, мои друзья»:

Я к вам иду, мои друзья.
Иду — сквозь дали-расстоянья,
Сквозь все разлуки-расставанья,
Иду сквозь вас и сквозь себя.

Уже в начале, таким образом, обнажается невещественная, идеальная природа этого единения. А дальше —

Иду я к вам через века,
Чрез времена, через столетья <…>

Не только пространство, но и время, поглощающее земные человеческие жизни, не становится поэту препятствием. Речь идет о своего рода транстемпоральной коллективности. Она не имеет идеологической окраски («Через барьеры разногласий, / Нелепость споров, несогласий»). Это — духовное родство, позволяющее преодолеть «нестроенье бытия». Вспоминается стихотворение Вяземского «Друзьям» («Я пью за здоровье не многих…», 1862), где воспевается единение живых и «почивших в могилах немых».

А вот в стихотворении «От родимого древа зеленый листок оторвался…» (определившем, судя по всему, и сюжет рисунка на обложке книги) воспевается отважное одиночество:

Он не падает вниз, как упали бы старые листья,
Он не вянет, хоть время бежит и его обгоняет,
Он летит — и унылую тьму о добро разбивает.

Правда, остается не вполне ясной дальнейшая судьба листа. Планета, вращающаяся по заведенной орбите, предрекает ему печали, нанизывая глаголы: «Ведь погибнет листок, пропадет, растворится, растает…» Но все-таки листок, остающийся зеленым, «летит и летит в неизвестность».

Даже в стихотворении «Сегодня из инея тонкий рожок…», описывающем состояние лирической героини в ожидании ареста («Ах, пусть у подъезда маячит вон тот / Бессонною черною тенью») на первое место выходят красота падающего снега и чувство единения, едва ли не всечеловеческого:

И не изрекаю проклятья,
Сегодня вы все мне до боли милы
И все хоть немного, но братья.

Некоторые стихотворения строятся как диалоги, причем не всегда легко понять, что перед нами: беседа двух людей или внутренний спор.

Лирический мир Санниковой, как можно видеть, отнюдь не ограничивается зримым пейзажем, который сплошь и рядом оборачивается метафорой, ключом к созерцанию и мысли космического масштаба. Космос Елены Санниковой — и все в нем — находится в непрерывном движении. Сквозь движение вещественное, природное всегда просматриваются «очертанья иного предела», нездешнего.

Далеко не все поэты могут решиться публиковать свои ранние опыты, тем более начинать с них книгу. Но в сборнике Санниковой раздел «Искания юности» отнюдь не смотрится отдельно стоящим и обнаруживает тесную, абсолютно органичную связь с последующими, а первое его стихотворение полно предчувствий, раскрывающихся в дальнейшем:

Не покоя, не легких путей,
Не уюта, не славы, не счастья —
Дай мне, Боже, бессонных ночей,
Дай сомнений, прозрений, ненастья.

Путь поэта тернист, встречающие его препятствия тяжелы. Именно поэтом, не поэтессой, именует себя Санникова — вслед за Ахматовой. Облик автора виделся бы несколько суровым, если бы не смягчался христианской любовью.

Неизменна, но сурова и по-своему, по-родному, взыскательна любовь поэта к родной стране. «Безмолвна стоит и пуста / Россия двадцатого века», написала Елена Санникова в 1978 году. Эти строки могли бы показаться уничижительными. Но трудно не уловить здесь сходства со словами в начале Книги Бытия: «Земля же была безвидна и пуста». Так описывается Земля в начале творения — и Россия также предстает как бы еще не вполне сотворенной.

Особое место в сборнике занимает раздел «Уезжают друзья». Речь идет об отъездах из страны инакомыслящих советского времени, подчас вынужденных выбирать между эмиграцией и тюрьмой. Посетить родину снова не представлялось возможным. Тогдашний миропорядок воспринимался как абсолютно устойчивый и нерушимый (как порой ощущается и нынешний). «И ведь действительно тогда казалось, что это навсегда», пишет и Санникова. Проводы уезжающих стали в околодиссидентской среде печальным обычаем, сходство которого с похоронами уже отмечалось в литературе 1970-х (ср., например, некоторые сцены в романе Феликса Светова «Отверзи ми двери» или стихотворение Юрия Айхенвальда «То похороны, то проводы…»). Ныне многое происходит несколько по-другому, и новым поколениям читателей не все может быть понятно без объяснений.

Думается, однако, что упомянутый раздел в книге Елены Санниковой важен не только с чисто исторической или «мемуарной» точки зрения. И даже не ввиду каких-либо косвенных указаний на современность. По сути, перед нами — экзистенциальный опыт символического преодоления смерти. Ведь что такое смерть?.. Это именно исчезновение человека из нашего поля зрения, воспринимаемое как необратимое…

«А я в их отъезды не верю», — горячо заявляет поэт. Но как можно не верить в отъезды?.. Это трудно объяснить. Зато очень многие поймут, как можно не верить в смерть.

Тирания железного занавеса, превращая проводы в подобие похорон, словно бы воскрешает архаическое представление о чисто материальной, географической границе, отделяющей знакомый мир от потустороннего. Взор поэта преодолевает эту границу:

Там яркие птицы летают,
И розы цветут средь зимы,

Там вечно безоблачно небо,
И там не плывут облака…

Ну да, верно, это ведь в России «Облака плывут, облака…». Но ведь куда они плывут у Галича? — в лагерные края!.. Так воображенный автором пейзаж через возникающую перекличку обретает дополнительные смыслы.

Впрочем, жизнь по ту сторону занавеса не кажется поэту раем. Просто «Там зло утонченней и мягче».

Но самое удивительное, что в своем парадоксальном неверии в безвозвратные отъезды автор оказался в итоге прав, как мы это видим из сегодняшнего дня. И этот опыт, может быть, способен поддержать нас даже в самом дерзком оптимизме, как будто идущем вразрез с реальностью.

Поэтам свойствен пророческий дар, или, если угодно, обостренная интуиция, — не только в отношении собственной судьбы. Стихотворение «Предчувствие беды» написано Еленой Санниковой в апреле 1994 года:

И как легко не заметить,
И как легко упустить,
Что смертью пропитан воздух,
Что в каждом вздохе — предвестье
Проклятий, стонов и плача,
Лихих, недобрых времен.

Апрель 94-го… Московский Черный Октябрь остался в предыдущем году. Российские войска еще не вошли в Чечню. Санникова еще не создала Чеченский цикл. Многие демократы (как я прекрасно помню) пребывают в эйфории. Но поэту уже чуется в воздухе нечто роковое.

Этот же дар предвидения, однако, способен раскрывать и светлые, на первый взгляд малореалистичные перспективы истории и не дает впасть в уныние.

Книга завершается переводами стихов украинских поэтов-политзаключенных советского времени — Ивана Сокульского и Василя Стуса. И здесь перед читателем тоже разворачивается религиозная тема.

Прошлое и настоящее сосуществуют в поэзии Санниковой в неразрывной связи времен. И речь не только о пережитом биографическом прошлом: здесь и библейские времена («Путями Лота»), и пора Московского царства («удушье / Рук Малюты на горле твоем»), и Петербург (именно так!) 1918 года («Расстрелы, убийства, проклятья»). Будущее — предмет тревоги, порой заставляющей поэта среди кровопролитий воскликнуть:

Человечность планета
Навсегда позабудет,
Двадцать первого века,
Может быть, и не будет…

Появление таких книг, как поэтический сборник Елены Санниковой, — один из источников надежды на то, что двадцать первый век не станет последним для человечества и жизни на Земле.