Премьер нагишом

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Роберт Шмуль. Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов. М.: ОГИЗ, 2026. Перевод с английского Александра Кана. Содержание

Уинстон Черчилль и Франклин Делано Рузвельт были, по крайней мере в своих публичных образах, полными противоположностями. Британский премьер — эксцентричный гедонист, поклонник сигар и выпивки, убежденный империалист и консерватор, жестко подавлявший рабочее движение у себя на родине; президент США — верующий христианин, старавшийся держать себя в форме, вопреки инвалидности, по взглядам — либерал, а по американским меркам того времени так и вовсе левый. Но именно им, несмотря на все противоречия, пришлось возглавить демократическое крыло антигитлеровской коалиции. Сейчас, рассматривая фотографии, например с Ялтинской или Тегеранской конференции, кажется вполне естественным видеть, как Черчилль, Рузвельт и Сталин перешучиваются и смеются в расслабленных позах, будто старые друзья. Тому, как это стало возможным, посвящена книга Роберта Шмуля — профессора Университета Нотр-Дам, что в штате Индиана, специалиста по американской публичной политике и роли, которую в ней играют средства массовой информации. 

В «Господине Черчилле в Белом доме» Шмуль подробнейше рассматривает бытовую сторону политической истории Второй мировой войны, заглядывая в самые интимные ее уголки: спальни, ванные комнаты, бассейны для купания. Делает он это не из праздного любопытства. Как убедится читатель книги, именно эти, вроде бы далекие от политики пространства стали одними из мест, где создавался современный облик мира. Для Черчилля же они оказались лазейкой, через которую он смог проникнуть чуть ли не в сознание американского лидера. 

Плотное общение с Рузвельтом он начал еще в 1939 году, когда еще не был премьер-министром. В первые два военных года Черчилль писал множество писем, в которых пытался убедить Вашингтон отказаться от политики нейтралитета и присоединиться к войне против нацистов. Однако после Первой мировой и Великой депрессии в США — как в верхах, так и в низах — доминировала политика изоляционизма, закрепленная в серии «Актов о нейтральности». Как известно, лишь в начале 1941 года, переизбравшись на третий срок, Рузвельт наконец подписал закон о ленд-лизе, позволявший Штатам формально не участвовать в войне, но поставлять оружие и другую помощь союзникам. По-настоящему переломным моментом не только во Второй мировой, но и, как показывает Шмуль, вообще в истории стала атака на Перл-Харбор. Вернее — то, что за ней последовало. 

Вскоре после 7 декабря, когда Япония напала на американскую базу на Гавайях и США оказались втянуты в войну, Черчилль объявил о намерении лично встретиться с Рузвельтом. Трансатлантические перелеты тогда только осваивались, премьер-министру пришлось отправиться в весьма рискованное путешествие через океан, который бороздили немецкие подводные лодки (всего через месяц кригсмарине начнет операцию «Паукеншлаг»). В Белый дом он прибыл за два дня до сочельника, чтобы 24 декабря выступить перед американцами с речью на церемонии зажжения главной рождественской елки страны. В ней Черчилль, мать которого родилась в Нью-Йорке, среди прочего сказал:

«Я провожу эти праздничные дни вдали от своей страны, вдали от своей семьи, но я не могу сказать, что чувствую себя вдали от дома. Будь то кровные узы по материнской линии, или дружеские связи, которые я обрел здесь за долгие годы активной жизни, или же величие чувства товарищества в общем деле великих народов… Я не могу чувствовать себя чужим здесь, в сердце и в высшей точке Соединенных Штатов».

Как вскоре выяснится, эти слова, вызвавшие массовое сочувствие у простых американцев, не были дежурной лестью. Черчилль действительно решил обосноваться в Белом доме — к ужасу прежде всего служащих резиденции президента США и лично Элеоноры Рузвельт, шокированной тем, как гость в кратчайшие сроки пропитал коридоры запахами табачного дыма и алкогольных паров. Приближенные американского президента оставили многочисленные свидетельства о том, что в последовавшие за Рождеством три недели премьер в самом деле чувствовал себя как дома. Днем и ночью он разгуливал в халате и тапочках, работал прямо в постели, там же вел значительную часть переговоров с Рузвельтом и, конечно же, опустошал запасы алкоголя: в рацион обязательно входили графин хереса на завтрак, на ланч — виски, за ужином — шампанское и бренди, после ужина — снова виски. Даже британский посол Эдвард Вуд с прискорбием записал в дневнике, что находит главу родного правительства «совершенно невосприимчивым к чувствам других людей». 

Что было чистейшей правдой: Черчилля в тот момент волновал лишь один человек, ради которого он приехал, чтобы убедить его открыть второй фронт, причем на своих условиях. Выбранный премьером стиль поведения с президентом, выходящий за пределы просто неформального общения, сработал — по крайней мере на первых порах. Многочисленные свидетельства, приведенные Шмулем, говорят о том, что окружение Рузвельта считало его сильнейшим политиком, но совершенным ребенком в военном деле — очевидно, того же мнения был и Черчилль. Впустив президента в спальню, он сумел (вероятно, намеренно) отсечь от переговоров военных советников американского лидера, чтобы спокойно донести свое видение дальнейших действий. Помня о катастрофическом провале в Дюнкерке, он и тогда, и все последующие годы войны был категорически против того, чтобы союзные войска предприняли попытку высадиться в Западной Европе и оттянуть на себя часть немецких сил с Восточного фронта. Вместо этого он, вопреки мнению американских генералов, требовал сосредоточиться на средиземноморском направлении, где как раз продвигались британские войска.

На первый взгляд «Господин Черчилль в Белом доме» может показаться собранием необязательных анекдотов, через которые пересказывается тысячи раз описанная история дипломатии времен Второй мировой. Читателю, впрочем, следует быть готовым к тому, что автор книги преследует прежде всего научную цель, привлекая огромное количество архивных документов, позволяющих взглянуть на те или иные сцены и сценки с насколько возможно разных сторон. Приведем лишь один из эпизодов, реконструированных Шмулем. 

В ночь на 1 января 1942 года Рузвельт не спал, размышляя над тем, как лучше назвать антигитлеровскую коалицию — «Союзные державы» (Allied Powers) казалось ему недостаточно благозвучным. Наконец ему в голову пришло словосочетание «Объединенные нации» (United Nations). Рузвельт пришел в такой восторг, что, едва дождавшись утра, велел немедленно отвезти его на коляске в спальню Черчилля. Распахнув дверь, он застал Черчилля совершенно голым после ванны. Шмуль, как и в остальных подобных случаях, приведет все доступные источники, в которых представляются разные версии и детали этой сцены: в одних президент опишет премьера как «всего такого бело-розового», в других назовет «херувимчиком», в третьих — «достопочтенным купальщиком» и так далее и тому подобное. Столь чрезвычайная (порой откровенно утомительная) дотошность необходима автору по понятной причине — она позволяет перевести кулуарно-политический фольклор в серьезное исследовательское русло, а заодно «заземлить» такой, в общем-то, важный исторический момент, как рождение Объединенных наций — пусть организация, перенявшая это название, давно не вызывает придыхания. 

Водевильные сценки Черчилль с удовольствием разыгрывал и на публике: несмотря на почтенный возраст и солидную комплекцию, забирался на стул, чтобы на пресс-конференциях его было видно с дальних рядов, сыпал остротами и, разумеется, демонстрировал к ликованию фотографов свой фирменный жест «Виктория». Так что первый трехнедельный визит Черчилля в Белый дом завершился его полной победой. Во-первых, ему удалось покорить прессу, а следовательно, общественное мнение, разрушив тем самым изоляционистский консенсус (Черчилль сам в молодости был успешным журналистом и знал, какую силу для его современников имело печатное слово). Во-вторых, он обзавелся в лице Рузвельта не просто товарищем, но другом в прямом смысле слова. По крайней мере так ему показалось. 

Оценки самого Рузвельта были куда более сдержанными, а уже следующий визит Черчилля в США, пришедшийся на июнь 1942 года, начался несколько странно. В день прибытия премьера ему сообщили, что в Белом доме президента нет, он отдыхает в родовом поместье в Гайд-Парке, штат Нью-Йорк. Казус тем более странный, что в этом случае Рузвельт сам был инициатором встречи. Едва отдохнув после 26-часового перелета, Черчилль направился к президенту, побултыхался в бассейне, выпил немало бренди, о чем содержится ехидная запись в дневнике американского президента, после чего они вместе наконец отправились на конференцию в Вашингтон. С момента вступления США в войну прошло полгода, которых хватило, чтобы понять реальность происходящего, так что и политикам, и публике было не до рождественских представлений. Черчиллю в эти дни пришлось нелегко: пока премьера не было, военному министру Генри Стимсону и генералу Джорджу Маршаллу удалось убедить Рузвельта в том, что приоритетом для американской армии является высадка десанта во Франции с использованием Великобритании как плацдарма для масштабной операции. В эти же дни и без того удрученного Черчилля ждало настоящее потрясение: после непродолжительных боев его армия подняла белый флаг над ливийским Тобруком — жизненно необходимой крепостью, на взятие которой у британцев годом ранее ушло восемь месяцев. Эта катастрофа в некотором роде сыграла на руку Черчиллю: Рузвельт, видя премьера неожиданно растерянным и не знающим, что сказать, пообещал оказать всю возможную помощь — и сдержал слово.

Любопытнейшие страницы «Господина Черчилля в Белом доме» посвящены и выступлению премьера в Гарвардском университете 6 сентября 1943 года. Произнесенная им речь (целиком включена в приложение) не входит в черчиллевский ораторский канон, однако заслуживает самого внимательного прочтения как документ, в общих чертах обрисовывающий переход от традиционного империализма к современному глобализму. В ней он сперва называет бессмысленными попытки Америки оторваться от Старого Света: только на его веку уже второй раз по улицам американских городов идут военные из-за того, что началось в Европе. Затем он переходит к необходимости учесть опыт Лиги Наций и утвердить мировой порядок на новых основаниях, в том числе через создание системы глобальной безопасности. Но больше всего аудиторию поразили, и не в лучшем смысле, следующие слова премьера:

«Дар общего языка — бесценное наследие, и в какой-то момент он может стать основой для единого общего гражданства. Мне хочется верить, что британцы и американцы будут свободно перемещаться по огромным пространствам своих стран, безо всякого ощущения того, что они иностранцы друг для друга. И я не вижу причин, почему нам бы не пытаться распространить этот общий язык и шире по миру, и, не претендуя при этом ни на какие преимущества перед другими, наслаждаться этим данным нам по рождению бесценным благом».

К тому времени, как пишет Шмуль, отношения между Черчиллем и Рузвельтом заметно охладели, однако на публике они продолжали оставаться большими друзьями. Британский премьер все больше раздражал окружение американского президента, сошедшегося во мнении, что лондонский гость из каждого своего визита устраивает чуть ли не цирк. Но и в Лондоне страсть премьера к регулярным путешествиям через океан начала вызывать тревогу: в Букингемском дворце стали все чаще вспоминать, что правительство возглавляет сын американки, а министры открыто жаловались на «невыносимые трудности» в работе, вызванные постоянным отсутствием Черчилля. «Старику давно пора вернуться домой. Американская атмосфера, диктаторские повадки президента и всеобщее обожание вскружили ему голову», — констатировал в своем дневнике еще в мае 1943-го сотрудник британского Министерства иностранных дел Оливер Харви. Черчилль, замечает Шмуль, любые подобные обвинения игнорировал, уверенный в том, что в Вашингтоне он делает для победы больше, чем кто бы то ни было. 

Язвительные замечания подчиненных премьера, похоже, и правда были необоснованными, и Черчилль в США ездил не за приятным времяпрепровождением, чулками для жены и копиями голливудских комедий (хотя и за ними тоже). Судя по всему, с каждым разом ему все тяжелее давалась роль конферансье в передвижном цирке имени себя, и от бесконечных встреч в Белом доме уставал не только его хозяин. В этом смысле весьма симптоматична реакция премьера на смерть Рузвельта: на похороны он вместо себя отправил министра иностранных дел Энтони Идена. Если это решение можно списать на внезапно ставшие иметь для Черчилля значение протоколы безопасности, то куда больше вопросов вызывает следующий эпизод:

«За десять дней до того, как 26 октября 1951 года Черчилль вернулся на Даунинг-стрит на свой второй премьерский срок — в результате выигранных Консервативной партией всеобщих выборов, — его спросили, что он считает „самой крупной ошибкой времен войны“. Лорд Моран записал ответ Черчилля: „То, что я не поехал знакомиться с Труманом после смерти Рузвельта“».

Как справедливо указывает Шмуль, это несколько странное признание: Черчилль сожалеет вовсе не о том, что не смог лично попрощаться с «другом» и почтить его память, а всего лишь о том, что ему не удалось оперативно познакомиться со следующим президентом США — это произойдет только на Потсдамской конференции. Реплику премьера можно было бы списать на случайность, если бы он впоследствии не воспроизвел ее в книге «Триумф и трагедия». Вспоминая последние дни Рузвельта, Черчилль открыто упрекает его в том, что хозяин Белого дома не счел нужным наладить личные контакты между британским премьером и своим преемником. Вообще, вопрос о том, насколько в действительности близки были два лидера, за время войны проведшие вместе сто двадцать дней и обменявшиеся более чем тысячей писем, в книге так и остается открытым, и чем больше архивов поднимает автор, тем сложнее ему занять однозначную позицию. 

Шмуль пытался найти неожиданный взгляд на общеизвестные события, и он его нашел — и это главное. Взявшись за работу над масштабным исследованием незначительных деталей, он написал не просто очередную историю Второй мировой войны или очерк о том, как Уинстон Черчилль снимал домашние туфли, но интереснейший труд о рождении нового типа коммуникаций между политиками и обществом. В наши дни в демократических странах кажутся негласным стандартом подчеркнуто панибратские отношения между партнерами по военным, политическим и торгово-экономическим союзам — в противовес автократиям, предпочитающим общаться и между собой, и с общественностью на языке протоколов, соглашений и прочих бумаг с железобетонными подписями. Очаровываться, впрочем, не стоит ни тем ни другим, о чем, собственно, и напоминает книга «Господин Черчилль в Белом доме».