Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.
Света Бень. Из ямки земляной. Тель-Авив: Издательство книжного магазина «Бабель», 2024
Света Бень в первую очередь известна как вокалистка группы «Серебряная свадьба» и соавтор одного из самых заметных русскоязычных альбомов чудовищного 2022 года — «Прием!», записанного с Галей Чикис. Для Бень 2022-й был еще и годом личной потери, и стихи, написанные в это время, передают ощущение кромешного отчаяния, растерянности — что ощутимо сказывается на поэтике: постобэриутское письмо, активно использующее игру слов, сменяется письмом отчасти исповедальным и нарративным, напоминающим поэзию блогосферы 2000-х, — например, в поэме «Семейный совет», где персонажами оказываются Смерть и Бог.
В принципе, поэзия Светы Бень тесно связана с этой школой письма: работая с топосами советского детского фольклора или темами вины и ответственности, она встает в один ряд с такими авторами, как Юрий Смирнов и Женя Беркович*включена Росфинмониторингом в перечень причастных к экстремизму и терроризму. Со стихами последней поэзию Бень роднит еще и установка на формульность:
Свет не бывает этот и тот,
Свет — это только свет,
Из него не вылепишь пулемет,
Не вылепишь пистолет,
А если свет затолкать в буфет,
Коробочку или тюрьму,
В заточении свет источает свет
И выключает тьму.
Или:
Выживут только те, кто и не был в живых,
И тот, кто плевать хотел на семь ножевых,
И тот, кто умеет легко превращаться в Дух,
Собираясь в количестве двух
Человек
Во имя Твое,
И тот, кто стоит у СИЗО и в пакетиках держит белье,
Сигареты, конфеты без фантиков и упаковки.
Выживут только те, кто, спасая друг друга,
Целуется на остановке.
Обратим внимание на темы тюрьмы и репрессий. Пафос стихотворений Бень — в защите достоинства частного человека, в постоянной актуализации фразы «Дух дышит, где хочет». Подтверждение тому, что этот пафос сохраняет силу, мы видим в последних стихах сборника, где исповедальность вырывается из тесных рамок прежнего письма и заставляет вспомнить о малоисследованных русскоязычной поэзией возможностях (например, стихах Елены Ширман):
Между войной и войной,
Между смертью и смертью
Любовь может уцелеть
Только если она легче кусочка
папиросной бумажки.
Тоньше той нитки, что легко проходит
через ушко любой иголки.
Тонкая, острая, опасная,
Как лезвие, спрятанное под языком,
При обыске в камере.
Не видимая никому.
Федор Сваровский. Мы все поправили. Тель-Авив: Издательство книжного магазина «Бабель», 2025
Бывает такое, что реальность дорастает до литературного явления — причем под этим ростом не нужно понимать нечто положительное. Так, общее место — подделывание современной российской реальности под прозу Сорокина, на фоне чего она кажется не гротеском, а реализмом с элементами гротеска. Долгожданная книга Федора Сваровского выходит в то время, когда становится ясно: «новый эпос» предлагал не проекции в какое-то иллюзорное, утопическое, безответственное будущее, а в будущее более чем ощутимое. Фрагменты, которые «новые эпики» будто бы подглядывали в жизнях мимолетных персонажей, были не частями фантасмагорического пейзажа, а будущими обломками того, что окружает нас сейчас.
чужие подробности
в запутанных водорослях:
закрытая теплая
банка кока-колы
1969 года
спички спички
с отмытыми головками
поплавки с веревками
шляпа с тремя
небольшими отверстиями
детская одежда забытая на том берегу накануне
шторма
плавки плавки и
лифчики лифчики
Впрочем, это апокалиптическое перечисление «чужих подробностей» имеет обратную сторону: рассеянное можно собрать, сконструировать из него несусветный сюжет, которому читатель не сможет не сочувствовать. Эволюция продолжается, сливаются геологические эпохи («в тревожные дни понимаем / как жизненно бывают важны / вот эти конкретные проходящие мимо / динозавры») — но поэзия Сваровского, в которой собирание камней происходит одновременно с их разбрасыванием, продолжает работу своей службы спасения.
Бесконечно перечисляемые здесь животные — коты, ежи, скаты, те же динозавры — не только отсылают к некоему идиллически-инфантильному мировосприятию (манифестом такого эдемского восприятия можно считать стихотворение «В холодильнике»), но и намекают на программу действий из следующих глав книги Бытия: нужно организовать Ноев ковчег. «Не будем демонизировать фламинго», а лучше спасем их; «пора обратить внимание на лягушек», а еще на «котов и собак / енотов белок / хомяков / больших и малых крыс / сов попугаев» — перечисление из стихотворения «Возвращенцы», где на корабле есть как раз все, а вот поименованных животных нет, и это чертовски заметно. Вообще говоря, бестиарный мотив у Сваровского отчетливо связан с идеей рая:
в Раю все как хотелось:
облака по земле
апельсины плавают в старой ванной стоящей
в саду
воображаемый друг
получеловек-полутигр николай
чешется у старого клена
усы на ветру
Идея рая у Сваровского — эскапистская: это некое чаемое состояние, куда можно добраться с помощью «квантовых путешествий». Их осуществляют самолеты и «квантовые суда, которые доставят вас к Счастливым островам», а иногда и просто внезапные перемещения между мирами, как у Клайва Льюиса. Там, в этом квантовом раю, непременно ждет давно умершая бабушка, там «На велике за сметаной, / Глядя на провода / Тот, кто попал домой / Останется в нем навсегда». Что-то такое мы читали у Брэдбери, но у Сваровского, кажется, все по-настоящему, без подвоха — хотя, вполне возможно, описывается жизнь после смерти, и тут пример Льюиса как раз ближе: «Учебный год окончен, каникулы начались. Сон кончился, это утро».
Не так уж важно, что конец наступает для всех: Сваровский постоянно намекает на Армагеддон — например, стихотворение «В ожидании кометы» сразу напоминает о еще одной классической детской книге. В этом томительном ожидании перед человеком проходят вереницей его стыдные поступки, вспыхивают несделанные дела, несказанные слова, неоказанная помощь: «о / надутые жабы / замученные ежи и ужи / даже мухи и жуки / не говоря о котах которым никто не помог / не говоря о собаках которым не были рады / и еще же эти неласканые пресмыкающиеся / люди люди» — обратим внимание, какое место в этом перечне отведено людям.
И все же возможность спасения всегда остается — даже если и по ту сторону «исправленного» мира некому будет оценить выброшенные на берег spolia.
когда все будет исправлено и
если
мало ли вдруг
окажется что обычные дни —
это тоже слава царей
если
останется память
о малозначимых но запомнившихся
кому-то
расскажу о видеоролике
длиной в четверть земной минуты
там в сгоревшем
историческом прошлом
в реке купается
очень толстый мальчик который
внезапно
голыми руками
вынимает из воды
большую рыбу
смотрит
по сторонам
целует
отпускает
Влада Баронец. это это. СПб.: Т8 Издательские технологии; Пальмира, 2025
Об обэриутской поэтике много говорят критики, но ее актуализация, возможная в разных изводах, — занятие для немногих. Второй сборник Влады Баронец берет эту поэтику за основу — и показывает, как в современных условиях она распадается. То же, впрочем, происходит и с другими ориентирами — например, просодией, восходящей к «Московскому времени», особенно Алексею Цветкову, который обэриутов очень ценил. Возможно, этот распад поэтических систем в книге Баронец работает как сквозная метафора, знак болезни и порчи:
о я могу годами не дышать
и руку доктора держать
он побледнел ах вот зачем
у пациента столько крови
его пути искривлены
его дыхательные сны
его казненные глаза и брови
Герой ее стихов — маленький человек, «оставленный судьбою», жующий бороду, не находящий себе места. Городские пейзажи, в которых он обретается, напоминают о «Столбцах».
ах как славно из черныя баньки
сразу ехать в коляске гулять
чья-то музыка там заиграет
и ребеночка мать вытирает
и кусочек хрустального хлеба
закусить зажевать
Пейзажи эти — петербургские; так, в «рыби и краби канала» угадывается «рябь канала» из хрестоматийного стихотворения Блока, в другом стихотворении мы встречаем «маленькую птищь» (бронзового Чижика-Пыжика) и, для контраста, Медного всадника. Они, пейзажи, отталкиваются от лейтмотива «Петербургу быть пусту»: «как будто уезжаю и шуршала / мышеподобная вода / отсюда и сюда», «колючий леденец предсказывал мольбу / невнятную и стертый петербу / в окошке сахарном качается в гробу / приди дотронься друг».
Стихи тонко оркестрованы, полны аллюзий к классике — и вместе с тем захвачены общим ритмом, как будто скопом брошены в некий водоворот. Эта общность продолжается на протяжении первой трети книги — а затем до поэтики добирается распад, который она описывает. От обэриутской образности остаются только фрагменты: «бежит потряхивая ухом / купает вечером в тазу / несет воспоминание старухам / они хранят его в глазу».
Баронец смело пытается превратить дезинтеграцию в инструмент — это наводит на мысль о поэтике Андрея Гришаева, который от неоклассических стихов пришел к индивидуально-изломанной просодии. Другой пример — последние книги Игоря Булатовского. Подчинить себе разрушительную стихию Баронец удается не всегда: иногда возникают тексты как бы пустотные, слишком руинированные. Но в других случаях эксперимент проходит удачно:
время ужинать
обедать спать
письмо
пахнет
перекисью огорода
что-то
вышло из народа
дышится легко
мы гуляем
утро молоко
катерок гудит
и комар почтовый
к нам летит
и не знают
Акценты здесь расставлены как будто в песне, слом ритма ненадолго обретает логику — что кажется редкостью в мире, где вывернута не то что логика, но и физика: «тень отбросила предметы / вон они лежат / и глаза у них открыты / и повернуты назад». В других случаях ломаный ритм имитирует речь персонажа — больную, истерическую и историческую одновременно:
кто украл из холодильника мою́ лосось
вот терпения предел
я квитанцию терпел
бухгалтерию терпел
и закадровый отдел
и вагон осенних тел
я и дальше бы терпел
кровь невинную простил
если б не лосось
Распад времен и человеческих связей — модернистская проблематика, не прекращавшая работать весь XX век и в наши дни получившая новый импульс. Исторические события проявляются в текстах Баронец достаточно глухо — но порожденный ими эффект, звягинцевская нелюбовь, ощутим вовсю:
и в буквах пропадают без вести
заглавные убитые
а звуки это тысячами их
из дома вынули
на месте их одно зияние
и жительница
шею простудила окончательно
и с дочерью поссорилась
не дочь ты мне теперь
а чь
И конечно, это настроение, пропускаемое через речь, влияет на самого поэта. По крайней мере, заканчивается книга признанием: «я стихи пишу / и все дальше ухожу». Дальше — возможно, в исследование фрагментированной речи, глоссолалии и афазии; не здесь ли значение тавтологоческого названия «это это»? Там — совсем далеко — работал когда-то Всеволод Некрасов: несмотря на более чем критическое отношение к действительности, он обнаружил в бедной речи богатство смыслов и интонаций. Возможно, для нынешнего времени это слишком обнадеживающий сценарий — но, с другой стороны, перед Владой Баронец остается большой выбор поэтических инструментов.
Софья Дубровская. Смиренные ласточки. М.: Neomenia, 2025
Софья Дубровская — одна из заметных авторов нынешнего поколения двадцати-с-чем-то-летних; одна из тех, чьи опыты определяют облик журнала «Флаги» и усиленный интерес молодых поэтов к метареализму — в более или менее сложных его итерациях.
В случае Дубровской можно говорить скорее о «лайт»-варианте. Как и другая книга, вышедшая в издательстве Neomenia, — «Хрусталики глаз звенят» Дарии Солдо, — небольшой сборник «Смиренные ласточки» построен на ощущении доверия к миру. Нетривиальные графические решения здесь оформляют внятное и ясное чувство: можно назвать его приятием, можно — любовью. Щенок, вороненок, бабочка, корова — герои первого же стихотворения: оно обрисовывает идиллический мир, возможно мир детства. «Махнуть хвостом» в стихах Дубровской может даже возлюбленный; ему же можно предложить: «корову продадим возьмем теленка / и воспитаем как-нибудь построже». Бестиарий будет только расширяться — хотя вместе со взрослой жизнью придет и, скажем так, функциональное разделение животных:
собаки водили меня вдоль каменных лестниц,
боялась ли я? ну да, но зато узнала,
какие бывают браслеты, парки и льдины,
чем запивать рапанов, и как заливать рапанов
слезами, и как легко
потеряться в отеле, целовать на балконах чаек
Расширяться будет и мировосприятие — сохраняя эмоциональную изотропию: «давай признаемся: там, в далеких-далеких / галактиках все точно так же: полароиды расплываются, / сирень покрывается снегом, горгульи теряют зрение...» В целом перед нами осознанно консервативная поэтика — со многими недостатками такого подхода. Например, отсылая в одном стихотворении к шедевру Ходасевича «Без слов», Дубровская отнюдь не может предложить ходасевичевского формального мастерства: «стежок — и нету никого / стежок — и кто-то появился / загнешь у ткани уголок / чтоб не забыть как возвратиться». Но, когда поэтесса не уходит так далеко в прошлое, а актуализирует относительно недавние просодические ходы (в ее стихах слышны отголоски и Бродского 70-х, и Степановой 90-х), получается убедительнее — и важно, что эта ревизия сочетается с пластичным образным мышлением. В пандан к ясности чувств тут зримы и образы:
то ли лампочка подволакивая крыло
растеклась или распласталась по потолку
то ли утро декабрьское сплавилось замерло
по новой описывая дугу вокруг домика твоего
то ли что-то еще; с ходу определить не смогу
Неожиданные же детали, расцвечивающие «фрагменты любовной речи», выполняют тут функцию, скажем так, омиления (по аналогии с остранением): «нарезать сыр купить молитвослов / наклеить марки и поехать в Истру / скажи когда окажешься готов / состариться и стать филателистом». После Ани Логвиновой такого, кажется, никто в «профессиональной» поэзии не делал — все боялись показаться несерьезными. Софья Дубровская не боится — и хорошо.