По обе стороны Гибралтара

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Умельбанин Жири. По ту сторону ориентализма. Ахмад ибн Касим аль-Хаджари между Европой и Северной Африкой. СПб.: Academic Studies Press / Библиороссика, 2026. Перевод с английского А. Лантуховой. Содержание

В 1665 году Томас Лежандр, торговец из Руана, в своих мемуарах описал аудиенцию голландского посольства при марокканском дворе, во время которой европейский студент-востоковед Якоб Голиус поразил двор письмом на безупречном арабском, так что султан осыпал его милостями. История об образованном европейце, который покоряет Восток одним лишь знанием языка, разошлась по европейским энциклопедиям XVII–XVIII веков и может служить хрестоматийным примером зарождающегося ориентализма. Проблема в том, что письмо перевел не Голиус, а находившийся при дворе марокканский ученый Ахмад ибн Касим аль-Хаджари, но мемуарист вычеркнул его из собственного рассказа, как, впрочем, и самого посла, оставив в кадре одного только блистательного лейденского студента.

Именно с этой недосказанности и начинает свою книгу американская исследовательница Умельбанин Жири, профессор Калифорнийского университета в Сан-Диего, специалистка по литературе Магриба и Средиземноморья раннего Нового времени. Аль-Хаджари — фигура почти идеальная для ревизии: мориск (в буквальном переводе «маленький мавр», т.е. мусульманин, принявший христианство после падения Гранадского эмирата), бежавший из Испании незадолго до изгнания его единоверцев, полиглот и переводчик на службе марокканских султанов, автор автобиографических текстов, вхожий в кабинеты лейденских профессоров и участвующий в дипломатической переписке Магриба. Через его биографию Жири оспаривает не столько содержание, сколько саму архитектуру саидовского «ориентализма»: если у Эдварда Саида Восток показан почти исключительно как объект чужого знания, то у Жири он оказывается полноправным участником и соавтором этого знания, причем не в переносном, а в самом буквальном, архивном смысле: Жири прослеживает переписку, переводы и посреднические сделки по документам на нескольких языках, хранящимся в архивах Рабата, Парижа, Вены и Мадрида.

У книги есть очевидный литературный сосед — «Удивительные приключения Льва Африканского» Натали Земон Дэвис, тоже посвященные обращенному в христианство дипломату-переводчику на службе то одного, то другого двора. Дэвис в свое время сделала Хасана аль-Ваззана героем на десятилетия вперед, и с тех пор фигура блестящего культурного посредника, который перехитрил обе стороны фронтира, стала практически отдельным поджанром историографии раннего Нового времени. Жири вписывается в эту традицию сознательно, но идет дальше: у Дэвис Лев Африканский остается прежде всего литературным персонажем и автором одной знаменитой книги об Африке; у Жири аль-Хаджари — узел в сети, через который проходят реальные дипломатические, инженерные и религиозные обмены, зафиксированные в архивах нескольких стран. Так Жири проводит разницу между интересной биографией и историей знания.

Книга открывается отдельным большим сюжетом — делом «свинцовых книг» Сакромонте. В 1588 году в Гранаде при сносе башни Турпиана рабочие обнаружили свинцовый ларец с реликвиями и пергаментом на арабском, латинском и испанском языках, а вскоре еще и свинцовые таблички с текстами, которые были выданы за писания раннехристианских святых. На деле это была фальсификация, и в книге Жири не дается четкого ответа, кто ее создал, но внешние исследования подтверждают авторство морисков (а может быть, и молодой аль-Хаджари приложил к ней руку). Это была отчаянная попытка создать общее прошлое для мусульман и христиан Испании и тем самым спасти общину от изгнания. Аль-Хаджари привлекли к переводу пергамента, и это стало для него первым опытом легального, не караемого инквизицией применения арабского языка, а также опытом, который он будет переигрывать в карьере и текстах до конца жизни. Реликвии в итоге признают еретической подделкой и лишь почти четыре века спустя, в 2000 году, вернут в Гранаду.

Далее Жири прослеживает, как вокруг подобных фигур — обращенных мусульман или, наоборот, христиан, переводчиков, ученых — формировалась сама европейская наука об исламе. Самый яркий персонаж этой главы — мудехар-факих из Валенсии Хуан Андрес, обратившийся в христианство в 1487 году и написавший полемический трактат «Смятение, или Опровержение мусульманской секты и Корана», переведенный на пять европейских языков и ставший настольной книгой для поколений антиисламских полемистов. Жири отмечает, что подлинность и глубина познаний Хуана Андреса вызывают у современных исследователей серьезные сомнения и, возможно, часть текста дописана или переработана его европейскими издателями, но это не помешало его труду стать одним из фундаментов европейского ориентализма XVI века. Одну и ту же мысль Жири раз за разом демонстрирует на разном материале: то, что с позиции нашей современности выглядит как строгая академическая дисциплина, в реальности собиралось из полемических памфлетов, слухов, недостоверных сообщений и сведений от информаторов не всегда проверенной квалификации — и из знания, поставляемого людьми вроде аль-Хаджари, которых сама дисциплина предпочла не замечать.

Эта часть легко читается и как история социальной мобильности, причем совершенно не линейной. Аль-Хаджари начинает свой путь не в кабинете ученого, а в подозрительном деле о фальшивых реликвиях, за которое он берется в том числе из-за страха перед инквизицией и ради возможности получить официальное право говорить на арабском языке, — и именно оттуда, через череду удачных знакомств и почти случайных навыков, бежит из страны, поднимается сначала до переводчика при марокканском дворе, а затем и до собеседника лейденских профессоров и автора текстов. У читателя, привыкшего думать о резком социальном лифте и «карьере не по прямой» как о приметах нашего нервного времени, книга Жири отбирает эту иллюзию: траектория из низов в интеллектуальную элиту была вполне возможна и в XVI–XVII веках, просто конвертируемой валютой служили не диплом или резюме, а знание языков, удачные рекомендательные письма и умение оказаться полезным нужному человеку в нужный момент.

Вторая часть, самая, пожалуй, личная в книге, посвящена аль-Хаджари не как посреднику, а как писателю на собственном языке. Здесь Жири разбирает его двуязычную поэзию, в частности стихотворение «La blanca paloma» («Белая голубка»), написанное параллельно на арабском и испанском в честь жены аль-Хаджари — деталь, которая переворачивает привычное представление об изгнаннике-мусульманине, ненавидящем язык гонителей. Будучи правоверным мусульманином, боявшимся инквизиции, он до самой смерти сохранил эмоциональную привязанность к испанскому, который был для него родным языком детства и языком любви, даже когда его использование несло на себе следы католической культуры (сам оборот «la blanca paloma» на юге Испании веками ассоциировался с местным культом Богоматери). Есть в этой части и трогательные эпизоды: остановившись под Рабатом по пути на хадж, аль-Хаджари получает от местного покровителя панегирик на испанском и отвечает классическим арабским стихотворением с испанскими вставками на полях — обмен, в котором, по мысли самой Жири, стирается граница между оригиналом и переводом, а два языка оказываются равно родными.

Хорошее владение обоими языками — вот то качество, которое делает аль-Хаджари настолько важным для формирования связи между Востоком и Западом. В одной из глав он отвечает воображаемому скептику, спрашивающему, откуда мориск так хорошо знает испанский, объясняя, что годами учился говорить, писать и держаться так, чтобы сходить за «исконного христианина», — жизненная необходимость для бегства с полуострова, где свобода передвижения морисков была жестко ограничена. Дальше Жири переходит к главе о религиозных диспутах, и здесь книга внезапно становится почти театральной: аль-Хаджари описывает свои богословские споры с христианами и евреями буквально как сценические зарисовки, с точным указанием места (лодка на пути из Бордо в Тулузу, парижский монастырь, загородный замок чиновника, аптека) и с прямой речью оппонентов. Аль-Хаджари не упускает возможности подчеркнуть свою компетентность: в одном из эпизодов он упоминает спор о тексте из Евангелия от Марка, где оппоненты находят в Библии цитату ровно в той форме, в которой он ее привел. Такие сцены дают книге неожиданную для академической монографии энергию, делая ее похожей не на сухую реконструкцию биографии, а гораздо более близкой к хорошему историческому роману, где есть герой, диалоги, второстепенные персонажи со своими репликами и амбициями — вроде соперничавшего с аль-Хаджари переводчика-еврея Моисея Паллаша при марокканском дворе, которого голландские послы старательно избегали, предпочитая иметь дело с более надежным мориском.

Самая, на мой взгляд, интеллектуально смелая часть книги — две заключительные главы о технике. Первая разворачивается вокруг честолюбивых планов султана Мулая Зайдана по строительству порта на атлантическом побережье Марокко с помощью голландских союзников и вокруг того, как аль-Хаджари, будучи в формальной позиции одного из переводчиков, оказывается фактическим посредником всего проекта: он ведет переписку с голландским послом Альбертом Руйлем, устраивает аудиенции, переводит инженерные записки, а в решающий момент именно его перевод и посредничество (а вовсе не деятельность официального переводчика-инженера Голиуса, чья должность в посольстве формально вообще не была связана с арабским языком) обеспечивают связь между двумя дворами. Проект гавани в итоге проваливается, будучи слишком амбициозным и не нашедшим отклика у членов голландской делегации, и Жири не стесняется показать эту неудачу во всех ее технических и дипломатических подробностях.

Вторая глава, посвященная переводу трактата «Китаб аль-‘изз» о военных технологиях, выполненному коллегой аль-Хаджари, мориском Ибрагимом Ганимом, показывает, как европейское инженерное знание пытались привить к военной и ремесленной практике Северной Африки. Получалось отнюдь не гладко: местные мастера сопротивлялись чужим методам, знание усваивалось частично и избирательно, а не переносилось полностью. В этих главах тезис книги разворачивается в обратную сторону: ориентализм, оказывается, работал не только как европейское присвоение и изобретение восточного знания, но и как встречное, симметричное движение — попытка перенести структурированный, систематизированный «западный» подход к технике и ремеслу на регион с собственной, ничуть не менее рабочей, но иначе устроенной практикой. Узнать в этом сюжете нынешние разговоры о трансфере технологий и лучших практик — задача для читателя необязательная, но соблазн через 400 лет увидеть тот же паттерн переноса метода на чужую почву, где он приживается через сопротивление и адаптацию, а не автоматически, слишком велик, чтобы удержаться.

Жири не претендует на то, что аль-Хаджари был уникальным гением, она настаивает, что таких посредников было много и что без их работы понимание раннего европейского ориентализма остается неполным. Но именно тут у меня как у читателя возникает вопрос, на который сама книга отвечает не до конца. Аль-Хаджари удалось пройти этот путь: он не просто выжил на границе двух миров, а конвертировал это положение в статус, покровителей и публикации. Сколько таких же переводчиков и посредников исчезли бесследно именно потому, что не сумели этого сделать, книга не говорит — просто потому, что об этих персонажах не сохранилось памяти. Это не упрек в сторону книги, скорее структурная проблема всего жанра реабилитирующей биографии: он тяготеет к тем фигурам, которые преуспели достаточно, чтобы оставить архивный след, и рискует превратить исключение в правило, а конкретного, невероятно ловкого и удачливого человека — в типового представителя целого невидимого класса посредников.

Здесь книга перекликается с сюжетами более позднего времени. Постсоциалистические и постколониальные исследования не первый год бьются над той же задачей: как писать историю переводчиков, локальных экспертов, культурных посредников между метрополией и периферией, не превращая их либо в безмолвных информаторов, либо в героев-одиночек. Аль-Хаджари у Жири становится редким случаем, когда источники позволяют увидеть, как эта позиция ощущалась изнутри, с ее реальными выгодами в виде статуса, аудитории и покровителей по обе стороны Гибралтара, и реальной платой — недоверием с обеих сторон, зависимостью от покровительства, необходимостью постоянно доказывать лояльность. «По ту сторону ориентализма» хороша именно этим сочетанием: увлекательная в чтении биография одного человека, которая честно показывает свои методологические границы, не маскируя их приключенческим сюжетом. Сегодняшнему читателю, привыкшему к разговорам о медиаторах между «глобальным Севером» и «глобальным Югом», это дает не столько готовый ответ, сколько язык для более точного вопроса: что происходит с историей знания, когда мы можем реконструировать голос лишь тех посредников, которым в итоге повезло?