Писк на борту «Навсикаи»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Уильям Фолкнер. Комары. М.: Азбука, 2026. Перевод с английского Анастасии Грызуновой

Увидеть новую публикацию романа Фолкнера с пометкой «впервые на русском языке»(!) в 2026 году кажется абсолютно невозможным событием. Взяться за перевод раннего романа, известного в критике под кодовым именем «самый слабый роман», «творческий провал» и «авторская неудача», — выглядит смелым и абсолютно необходимым предприятием с точки зрения российского читателя, на многие годы (почти на столетие!) лишенного возможности самостоятельно дать оценку книге. Поэтому публикация романа Уильяма Фолкнера «Комары» в издательстве «Азбука», пусть и с определенными оговорками, все же является Событием.

Текст на самой обложке дает вводную информацию о месте романа в творческой биографии автора: 

«Будущий лауреат Нобелевской премии по литературе, великий американский писатель Уильям Фолкнер в молодости провел в Новом Орлеане многие бурные месяцы, и их плодом стали „Комары“ — модернистский опыт, вдохновленный Т. С. Элиотом, Хаксли и, возможно, Джойсом, сатирический „роман с ключом“, который успешно обидел очень многих». 

И правда, в поисках своего, особого «фолкнеровского», американского Юга писателя занесло в окрестности Нового Орлеана. Что же касается подражания европейским мэтрам, которого не избежал ни один американский прозаик или поэт тех лет, то сужение до Элиота и Хаксли кажется немного ограничивающим. В основе романа лежит проблема псевдоинтеллектуальности и тонкой грани между искусством настоящим и кажущимся, и она точно не сводима только лишь к обозначенным творцам. Аляпистая иллюстрация, вынесенная на обложку, дает — очевидно ложную — надежду на манящее летнее чтиво о молодых людях, проводящих беззаботное время на яхте в любовном треугольнике (в то время как истинный сюжет романа напоминает скорее прошумевший пару лет назад на Каннском фестивале «Треугольник печали» Рубена Эстлунда). Вопросы также вызывает вынесенная цитата из Томаса Вулфа, данная, к сожалению, без ссылки на источник. Не преуменьшая веру в искреннее восхищение одного модерниста другим, сложно представить, что два «литературных соперника» Америки, делившие славу в исторически близкий период, высказывались бы друг о друге так упоенно. 

Комары-москиты. Для позднего Фолкнера, предпочитавшего замысловатые, нагруженные аллюзиями названия вроде «Шум и ярость», «Авессалом, Авессалом!» и «Когда я умирала», однословное насекомое на месте заголовка кажется неприкаянным. Интересно заметить, что слово «комары» на текстуальном уровне отсутствует: начиная с поэтического авторского эпиграфа (хотя в классическое понимание эпиграфа лирическое отступление о комарах явно не вписывается), «комары» остаются неназванной силой, роком, сопровождающим весь текст: 

«Но теперь, когда август томной откормленной птицей колышет крылами, сквозь бледное лето устремившись к луне гниения и гибели, они стали крупнее, злее; <…> Они пришли в город, распаленные, как деревенские парни; в страсти своей единые, как футболисты университетской команды; всепроникающие и чудовищные, но лишенные величия — казнь египетская под взглядом перевернутого бинокля; величие Фатума, от простой регулярности и вездесущести своей налитое презрением». 

Даже когда кажется, что жужжание прекращается, страстные кровопийцы напоминают о себе призрачным появлением и неиллюзорным укусом. Но прекращается ли в романе жужжание хоть на мгновение? Если настойчивый писк насекомых и замолкает, то лишь потому, что беспрестанно слышен другой, бессмысленный и повторяющийся — писк людской. В «комариной песне» слышны рассуждения о современном искусстве и о современной этому искусству публике, наиглупейшие истории про овецерыб и безуспешные попытки охмурить молодых и не очень леди. Комары сопровождают текст, как они сопровождают движение яхты «Навсикая», но так ли страшен их писк? Вопрос становится громче и настойчивее с каждым днем сюжетного времени. 

Обстановка романа продуманно точно манипулирует реакцией читателя: манящая прохладой и опьяненным весельем прогулка по озеру на яхте оборачивается заточением в клаустрофобном пространстве, напоминающем сеттинг хорошего детектива. Представьте: яхта села на мель, съестные припасы (в основном состоящие из нескончаемых грейпфрутов) стремятся к истощению, солнце тяжко висит на небосклоне, проклятые комары настроились неотлучно сопровождать вас в этом испытании, а разношерстная компания то и дело норовит рассыпаться и рассориться друг с другом. И — обязательно — уже есть один пропавший-утонувший пассажир. Но вместо атмосферы классического герметичного детектива в художественном мире «Комаров» возникает ощущение медленного удушья, обстановка будто давит читателю на грудь разогретым камнем, усыпляет. Мир «Навсикаи» оказывается абсолютно оторван от окружающего мира: за кормой яхты остался даже не Новый Орлеан, который, хотя и представляет собой мешанину европейских культур, все же вынужден существовать в американских реалиях. Теперь это просто одинокая частная яхта, уходящая от реального мира все дальше, как отдаляются от реальности и ее пассажиры. И кажется, Фолкнер тонко угадывает эффект, который его текст должен произвести на читателя: он сам начинает жить с ощущением качки и легкой тошноты, засыпать на случайных поверхностях и пропускать ужины, потому что время то ли замедлилось, то ли вообще перестало идти, но точно — утратило свои нормальные свойства. И обещанные в содержании «четыре дня» множатся с ужасной скоростью и точно не ощущаются как временной промежуток в 96 часов. 

И однако, сквозь всю эту экзотику, на фоне которой молодой писатель воплощает в своих интеллектуалах черты собственных же реальных друзей и врагов и вводит некоего молодого человека, «ужасно загорелого и в обносках» со странной фамилией «Уокер, что ли, или Фостер. <…> А, точно: Фолкнер, вот как», — уже виден Фолкнер Бенджи и Квентина, Фолкнер, ищущий маму-рыбу, Фолкнер — старый охотник на медведя. Среди этой обезумевшей от жары толпы выделяется прообраз лучших будущих героев прозаика — «настоящий творец» Гордон. Лишь ему дарована способность чувствовать и видеть мир так, как, наверное, хотел видеть и чувствовать его сам Фолкнер, и только во фрагментах, написанных от его лица, мы находим совсем еще робкие и неопытные попытки запечатлеть «поток сознания»: 

«звезды у меня в волосах у меня в волосах и бороде я коронован звездами иисусе своей рукою аутогефсимания темно высечена из чистого пространства, но не твердого нет нет вялое погрязшее плодоносное и порченое безмятежное трагическое тело женщины что зачинает без наслаждения рожает без боли». 

И на фоне бесконечных разговоров об искусстве (притом что, по сюжету романа, до настоящего, реального искусства ни у кого, кроме скульптора Гордона, руки так и не доходят) высится он — отчужденный и нервный. Настоящий художник эпохи натурализма, больной по самой своей сути, надломленный и ранимый, Гордон осознает свое особое, одинокое место и не противится этому. Позже Фолкнер придет к убеждению, что способностью воспринимать мир через «поток сознания» могут быть наделены самые разные герои, но пока что это авторское благословение даровано лишь сознанию творческому, ищущему и усердному в своем поиске. 

Другой важной линией романа является тема сексуальности и связанная с ней — проблема женская. Тема эта задается автором с первой строки, когда один из его персонажей говорит: 

«Половой инстинкт у меня <…> весьма силен. Прямота, без которой не бывает дружбы, без которой двоим невозможно поистине друг друга „познать“, как вы, художники, выражаетесь…» 

Половой инстинкт, подогретый летним воздухом и испарениями от воды, оказывается силен не только у мистера Талльяферро, но и почти у всех пассажиров «Навсикаи». Вторя модным в то время разговорам о либидо и половой конституции, герои-мужчины делятся друг с другом соответствующими наблюдениями, а главная героиня, витальная Дженни со своей несуразной телесностью и растущими вширь платьями, переходит по палубе от одного к другому — как трофей. Однако с первых же страниц текста становится очевидно, кому, кроме Гордона, отдано авторское предпочтение. Мальчишеское тело, сложный нрав, острый ум и такой же язык, детская отвага и многообещающий порыв к мощной женской силе — такой появляется в романе Пат, племянница миссис Морье. В этом фрагментарном описании легко угадать будущую музу Фолкнера, юную босоногую Кэдди, сидящую на дереве. Любимые женщины прозаика — почти всегда безголосые и уж точно никогда не наделенные способностью к «потоку сознания», женщины, принципиально ускользающие от мужских рук-уст-умов, не поддающиеся интерпретации. Именно такова рассекающая воду в смелом прыжке Пат, которой больше интересуются, выискивая в ней свои отражения, другие женщины, чем мужчины. 

Герои романа рассыпаются, как осколки калейдоскопа, стоит лишь встряхнуться «Навсикае», сходя с мели, и финальные главы предоставляют нам желанную возможность подсмотреть за жизнью всех персонажей поодиночке вне озерной прогулки. Но их частная жизнь на суше оказывается прозаичной и пошлой, и только вопрос полового инстинкта все так же повисает в воздухе, не дождавшись ответа на другом конце телефонного провода: 

«Вот что: я привезу ее сюда, я не стану слушать ее отказы; я буду жесток и тверд, а если потребуется — свиреп, пока она не взмолится о моей любви. Что скажете?.. Алло!»